Двухчасовая пауза. Наряду с гериатрическими и ювелирными лавками, в Монтрё нашлись и жизнерадостные магазины альпийского снаряжения. Итак, мы приступили к покорению конька крыши над мостом — занятие, явно показавшееся бы сторонним наблюдателям довольно нелепым, поскольку, во-первых, мы обладали весьма скудными и расплывчатыми познаниями о технике лазанья с веревкой и вбивали крюки, навешивали лесенки, зажимали распорки и пристегивали карабины в любой мыслимой позиции манером рискованным и устрашающим, вдобавок таща за собой уйму разноцветных веревок, подобно галлюцинирующим паукам, а во-вторых, согласно изложенным Шпербером в первом «Бюллетене» элементарным правилам физики зомби, хроносферная механика требует лазания в очень тесной сцепке. Все «альпинисты» остаются в пределах досягаемости друг для друга, то есть последний (третий) покоритель крыш должен всегда дотягиваться до ботинок среднего товарища, а когда он станет карабкаться вперед, то лишь на столько опередить первого, чтобы пальцами вытянутой руки тот мог пощекотать его подошвы. (Если кто-то из нас обмотает вокруг туловища конец лежащей на земле веревки и попытается побежать, то затормозит уже через три шага, как если бы на веревку наступил слон.) Хотя бы поэтому Хаями нелегко было для восхождения на Ай-гер найти спутников, которые согласились бы идти с ним в воловьей упряжке. Узкие альпийские ботинки, на которых остановить выбор нам посоветовали рекламные плакаты магазина, вероятно, сыграли решающую роль в нашей увенчавшейся наконец успехом попытке одолеть крышу примерно двадцатиметровой длины и через элементарно разбитое окно караулки попасть в замок.

Борис не разделял мою гипотезу о том, что мина вовсе не была заложена Шпербером, а случайно взорвалась в руках телохранителя (чтобы сделать мину хроно-сферно пригодной, ее требуется механически разобрать и хитроумно изменить конструкцию), когда он прятал или проверял смертоносный сюрприз для хозяина замка. Но внутри замка, вне зависимости от личности минера, скорее всего, нечего было бояться подвохов. И тем не менее колени мои дрожали и сердце бешено стучало. Это значит, что я верю в мир по ту сторону потустороннего. По крайней мере, в боль перехода. В раме стрельчатого готического окна, выходящего на сияющий нераздельный озерно-небесный аквамарин, Анна кажется существом сверхъестественным, астронавтом средневекового камнелетательного аппарата. Шпербер инсценировал упразднение времени в замке в довольно романтической манере — как охватывающий века континуум, надолго законсервированный в музейном хранилище. Когда мы проходили сквозь цепочку внутренних двориков, мимо красивых арочных кладок, в крытых переходах, вдоль оперившихся плющом стен, безвременная гробовая тишина казалась нам уместной и невраждебной. В отличие от утомленных цивилизацией соратников Софи Лапьер, Шперберу не пришлось заниматься трудоемкой ликвидацией всех электрических приборов и прочей современной мишуры, поскольку караульная и капелла, опочивальня и гербовый зал, покои для отдыха и покои для пыток были изначально обставлены предметами исключительно оригинального вида (медные сковороды, кованые клещи, латы, топоры, кандалы, сабли, алебарды, кочерги, котлы, щиты, оловянные кружки) и мебелью рыцарских времен вроде троекратно занятой деревянной кровати под балдахином. Гармонию нарушила фигура самого замковладельца. Поскольку Шпербер устранил всех туристических болванчиков, две первые залы выглядели пустынно. Лишь вдоволь налюбовавшись профилем Анны в выходящем на озеро окне, я обнаружил, что один из двух деревянных стульев со спинкой высотой в человеческий рост перед могучим открытым камином занят. Крупногабаритный болванчик, которого мы с Анной изучали, пока Борис, взведя за нашими спинами курок, гарантировал нам то ли спокойствие, то ли, наоборот, беспокойство, настолько походил на Шпербера, что мы лишь потому сочли его псевдоклоном, что в нем, без сомнения, теплилась пустоватая жизнь, как и во всех нехронифицированных. У него была Шперберова седая борода, Шперберовы мясистые красные уши, Шперберовы глаза и упрямо нахмуренный широкий лоб. Волосатые лапы, живот, дородные бедра, незамысловатая манера одеваться (вельветовые штаны, клетчатая рубашка с коротким рукавом, Сократовы кожаные сандалии на босу ногу) — придраться не к чему. Я не помнил о каком-то особенном признаке, вроде родинок Дайсукэ. Мы проверили витальные показания болванчика: хрюканье в ответ на приближение, безвольно упавшая направо голова под хруст четвертого шейного позвонка, животное тепло большой домашней свиньи. Никто не мог придумать какой-нибудь еще (биометрический) признак разоблачения псевдоклона. Чтобы дать передышку взвинченным нервам, мы пошли в соседнюю комнату, цветочно-птичьи фрески и причудливые орнаменты которой нас, возможно, и успокоили бы, если бы навстречу не попался второй доктор Магнус Шпербер, неподвижно идущий, как обычный болванчик, все в том же домашнем облачении, словно держа в руках бокал красного вина и книгу, которые он невидимо сжимал и в первой позиции (гербовый зал). Чисто физически вторая фигура нисколько не отличалась от первой. Борис поспешил в предыдущую комнату, и уже на пороге подтвердил, что у псевдоклона действительно появился псевдоклон. Оба Шпербера создавали чрезвычайно неприятный эффект, своеобразное косоглазие во времени, которое вскоре усилилось. В третьей позиции (на самом деле восьмой) ученый мэтр представал в белой рубашке фехтовальщика и совершал сомнительный с гимнастической точки зрения выпад, сжимая в правой руке невидимый, но безусловно исторически достоверный колющий инструмент, с которым он нападал на доспехи на подставке, однако, судя по положению воображаемого клинка, промахивался где-то на полметра. Зато в четвертой позиции он прицельно попадал (или же опять ошибался?) в прямую кишку массивной чернокожей обитательницы замка в башенной спальне герцога на кровати под балдахином, где находилась и вторая, не меньших габаритов, очень белая (неклонированная) сестра в смиренной и терпеливой позе (тут наш мэтр, очевидно, предавался игре в шахматы). Не будучи генетиками, мы не смогли бы сравнить пробы крови, взять которые у похвально тихого пациента было бы весьма нетрудно. Но Анне пришла в голову идея, осуществимая почти для каждой копии: при помощи замковых чернил и бумаги взять отпечатки правого большого пальца. Они были идентичны одиннадцать, а вероятно, и двенадцать раз, то есть всегда. За исключением одежды, места и телесных последствий практикуемой им в данный момент деятельности, Шперберова дюжина отличалась только положением стрелок тридцати шести наручных часов. Триангуляция при любых жизненных ситуациях — это требование без устали повторял наш хронист, существовавший теперь в 12 различных временах, по всей видимости, в среду, потому что его часы (всегда одних и тех же моделей) показывали число и день недели. Бесконечно малая толпа, создаваемая нами за только что прошедшую долю секунды. Прозрачный шлейф, армия теней наших минувших времен, воюющих на обоих фронтах — и за воспоминание, и за забвение. Фрагментированный или, скорее, дискретный, Шпербер был очень точно распределен по двенадцати часам одного дня, всегда в фатальную 47-ю минуту и недалеко от 42-й секунды, начиная с нашего полуденного удара на Пункте № 8 — 12:47. Часы помогли рассортировать апостольские копии, так что перед нами предстала картина типичного дня хозяина замка, двенадцать памятников, фигурок для Шильонского циферблата и часослова, начиная со Шпербера за почти испарившимся обедом на кухне, среди медных сковород и огромных деревянных ложек, а также обильных запасов современных продуктов, где Шпербер объявился и во второй раз, для более поздней трапезы в 21:47, но, по счастью, не на том же самом месте, так что мы удовольствовались пантомимой близнецов-сотрапезников. Предметы, объекты или партнеры Шпербера существовали отдельно от него, отодвинулись, растворились в воздухе или обрели самостоятельность, застыв где-то, обычно неподалеку. К примеру, книга из эпизода 17:47 («Эссе» Монтеня) лежала недалеко от кресла, а атакующая доспехи шпага висела на стене, однако черная королева (15:47) лишь чуть сдвинулась (наверное), а стульчак в уборной (22:47) остался на том же месте, как и ловко прилаженный к нему пластиковый пакет (мы падаем, но падающее из нас падает неглубоко). Пунктир самостей, проходящий по замку, относился, очевидно, к последнему дню Шильонского властелина. В последовавшую за ним ночь до замка, видимо, добрался Мёллер и посредством Шперберовой или принесенной с собой мины обрел стесненную хроносферой протяженность (наверное, таким будет взрыв внутри водолазного колокола). Вскоре после этого хозяин, должно быть, выпрыгнул в поблескивающую голубизну воды из северо-восточного эркера крепостной стены. Окидываешь последним, кратким и меланхоличным взглядом комнату сзади, затем городок Кларан впереди, где на кончике бело-зеленого, блестящего под полуночным солнцем мыса беззастенчиво громоздятся апартаментные блоки, и прыгаешь с высоты семи или восьми метров на озерную гладь, становясь в обратном плане маленькой периферийной падающей фигуркой Брейгеля на чрезвычайно романтичном исполинском полотне, где изображен могущественный замок, лежащий на вздымающейся из моря скале, как на подносе, на фоне лесистой цепи гор неподалеку и дальних обрывистых и ледяных оскаленных вершин Дан-дю-Миди. Как можно судить по девятой позиции (20:47), прыжок относился к прочному репертуару Шпербера, предшествуя рутинному ежевечернему омовению, поскольку торчащий в воде морж-альбинос зажал в руке кусок мыла лавандового цвета. А возвращался в свой замок он, возможно, по мосту. Точно зная расположение им же припрятанных противопехотных мин, считает Борис, в то время как мы с Анной придерживаемся тезиса о саморазрушительной глупости злоумышленника. Я убежден, что Шпербер как минимум прикрепил бы при входе на мост синюю перчатку. Пусть он был циничным в теории, но жестоким на практике — никогда. Что подтверждают и его пристрастия третьей фазы, коим он предавался еще во время нашей озерной прогулки. Пятнадцати– и шестнадцатилетние — никогда ими не прельщаясь, я не разбирался в этом возрасте, — всегда светловолосые, чуть пухленькие, уже распустившиеся бутоны использовались им (несколько неприятным манером) как афродизирующие леденцы, которых он знакомил лишь с кончиком своего языка, но никогда с зубами или тем более с огрубелым орудием взломщика, каковой вверял лишь дамам равноценной весовой категории (вроде черной и белой королевы). Историческое образование и — отталкивающе странный — вкус создали полуночную (23:47:42) экспозицию в лежащей на уровне воды темнице (единственно подлинная инсталляция). На знаменитой колонне среди двух рядов могучих каменных пальм, которые поддерживали свод, почти висел, то есть прислонился с задранными вверх руками в невидимых кандалах голый (не считая часов) Шпербер-Бонивар. Борода была вполне убедительна для образа женевского приора XVI века, а также беззащитные кустистые подмышки и светлый моржовый живот. Однако девочка у его ног, упавшая с подушки на красное бархатное покрывало, наградила его таким состоянием, которому нельзя показываться на страницах школьных учебников, рассыпанных вокруг поджатых девичьих колен. Расстегнутая накрахмаленная белая блузка и спущенный бюстгальтер открывали левую грудь с соском цвета шиповника, а клетчатая юбка была наигранно и неловко задрана, дабы при помощи двух деревянных прищепок явилось чудо якобы нарочно, но, разумеется, донельзя принудительно и грубо сползающих трусиков. Анна фотографически фиксировала все, в том числе стоячего Шпербера с его пубертатной блондинкой, которую я, по подсказке тетради, возможно, подписанной ею самой, назвал Машенькой. Может, мои спутники ожидали, что я вступлюсь за Шпербера на правах близкого друга, доверенного лица, которому было известно о его тайном убежище? Представать перед пятнадцатилетней девочкой влажным, как туалетная бумага, — это, пожалуй, грех, но, по-моему, неинтересный и умеренный. Что меня занимает — кроме сводящего с ума косоглазия двенадцатой степени, когда взгляд пытается свести воедино все двенадцать Шперберов, — это место пребывания нашего хронифицированного, истинного и настоящего Шпербера (если только он не совпал с одной из своих прошлых форм). По показаниям часов днем его побега, вероятно, было 8 ноября второго года, как раз незадолго до того из Женевы пропал и телохранитель Мёллер, поскольку в 11-ми 12-м номерах «Бюллетеня» Шпербер довольно недвусмысленно указывал, что по отношению к Тийе тот допустил прямо противоположное толкование своей профессии.

В большом и уютном зале с расписным кессонным потолком мы наконец-то отыскали редакцию «Бюллетеня». О стены опирались двуручные мечи и алебарды, оловянные кружки, как грибы, теснились в массивном дубовом шкафу. Портативные печатные прессы, собранные из множества вручную снесенных сюда деталей, стояли со всеми необходимыми принадлежностями под оконной аркой с видом на лесистый холм позади одной из замковых крыш, горизонтально прорезанный серой гусеницей автострады, словно Шпербер хотел напомнить себе о том, что на дворе стояли (в буквальном смысле) иные времена, не относящиеся к периоду расцвета Са-войских герцогов, который с некоторыми грубейшими футуристическими ошибками царил в замке. На столах, лавках, деревянных сундуках и на паркете лежали экземпляры знакомого нам «Бюллетеня». Нас захлестнули порывы ностальгии, когда мы листали номера, титульную старину которых венчала все та же переломленная стрела. Оказывается, патиной может покрыться и наше, нулевое время, покоящееся на 70, 69, 68… но благодаря эльфятам на вновь растущем числе микрокосмов. Объявления о рождении эльфят. Первые отчеты о конференции. Столь бурно обсуждаемые поначалу этические нормы. Теоретический трактат ЦЕРНистов о хрономеханике. Советы по самолечению. Перечисление и объяснение терминов (Гостеприимец, Визитация, Метод Гавриила, Метод суккуба, Адаптация, Инсталляция и так далее). Отчеты первых экспедиций клана Тийе, дальнейшие отчеты, заставлявшие нас все шире раздвигать границы опустошения. Подробнейшее изложение теории АТОМов и доводы против. Сильнее всего нас тронули первые некрологи (мадам Дену, Матье Сильван) и наша опись, «Полный перечень человечества (поелику оно хронифицировано)». В 12-м, последнем отпечатанном выпуске тщательно описывались смерти телохранителя Торгау и последовавшего вскоре следом за ним его хозяина Тийе. Мы искали новые и неопубликованные материалы, но обнаружили немного, да и то лишь наброски с абсолютно нечитаемыми каракулями Шпербера. На очень краткий, отчетливый момент у меня возникло ощущение, будто мне надлежит чего-то не заметить или же резко позабыть; это было как вспышка опасения и мгновенная попытка ее погасить. Мне почудилось, что подле Бориса и Анны возникло (неслышное) шушуканье, слишком скорое, слишком рефлекторное движение, означавшее не что иное, как торопливое сокрытие одного или двух листков бумаги.

Итак, прыгаем! Из того самого деревянного эркера, выходящего на озеро, так что нам открывается великолепная панорама синего агата озерного щита до самой Лозанны. Падаем с семи– или восьмиметровой высоты, как с внушительной вышки для прыжков в воду, повторяя ежевечернее Шперберово купание. Наши тела вращаются и переворачиваются, непроизвольно или же в неопытной попытке распрямиться. Чувство, будто нас (слегка) распеленывают, словно мы выпадаем из контекста, словно я лечу рядом с Анной на тех же правах и с той же свободой, что и Борис, входящий в штопор на фоне серых крепостных стен. Прыгая, мы ориентировались направо, на Кларан, чтобы не врезаться в двенадцатую копию бежавшего хозяина замка. Невидимые руки дергают Анну за волосы, поднимают ее грудь. Ни у кого из нас нет опыта прыжка в безвременье с подобной высоты в воду. Возможно, лавандово-пенный Шпербер плавал вокруг замка, возможно, невзирая на опасные мины или, наоборот, зная заминированные места, он покидал свою обитель не через эркерное окно, а иным способом или же тринадцатая копия — сия хитроумная идея приходит вдруг в голову столь же легко и быстро, как мчащийся навстречу то ли голубой лед, то ли метровые толщи стекла — застряла где-нибудь на глубине трех метров под поверхностью воды в виде законсервированного гигантского эмбриона — немаловажное для нас обстоятельство, ибо возможно, что катапультированная в озеро хроно-сфера, погрузившись на определенный уровень, обретает равновесие, застывая на глубине, пропорциональной высоте падения и весу падающего. Ныряльщик под паковый лед. Я когда-то видел такое в кино.

Время двенадцатой копии Шпербера — 20:47, как мы выяснили, аккуратно к ней приблизившись. Примерно в то же время по нашим часам мы добрались до отеля «Монтрё-Палас» и расположились на отдых в спесивых номерах в стиле ар деко. Чтобы прийти в себя. Как всегда, лишь на краткий миг, потому что моментально охватывает дрожь надежды, что за прошедший миг там, снаружи, что-то изменилось к лучшему. Безумства множатся, словно мы оплодотворяем их разбросанные повсюду невидимые половые органы, ничего при этом не ощущая. Вынужденная жизнь в мире, трупное окоченение коего — в результате неких, совершенно неясных условий — будет отныне расти за счет множимых форм индивидуального человеческого прошлого, рождает чувство, что ты марионетка в чьих-то руках или даже плод чьего-то воображения. Двенадцать Шперберов представляются мне воплощением ядовитой шутки какого-то писаки, вдохновленного садовыми гномиками, на которых он глазеет из окна своей льготной квартирки для малоимущих. Борис, напротив, считает, что теперь надежды больше, чем когда-либо ранее. РЫВОК и копии замковладельца, по его мнению, свидетельствуют о возрастающих сбоях в «системе», о том, что кабины АТОМов трещат по швам и скоро туда ворвется подвижный, ясный зимний ветер действительной действительности и реальной реальности. Определить, где мы находимся, по меньшей мере столь же сложно, как представить себя лежащим на аквамариново-синем бархате застеленной кровати в моих покоях и одновременно стоящим снаружи перед отелем, окидывая белый, по-лебединому горделиво надутый фасад с налетевшей стайкой желтых маркиз (возможно, даже двенадцатикратным) взглядом. Пожалуй, лучше присесть на край постели.

Дверь в мои гостиничные покои, на самом верху под сводчатой, словно оперной, крышей, была открыта, и все внутри встречало меня как долгожданного преемника; мне даже не пришлось убирать с дороги ни единого болванчика. Нечто в этом почти столетнем, надменном, украшенном вычурным орнаментом и анахронично пышном здании наводит на мысль, что оно — грандиозный сказочный замок, но не спящий, а, наоборот, заколдованный от проклятия, где вещи не замирают, где под защитой абсолютно прозрачной ограды из шиповника слуги вечно бегают вверх и вниз, одевают и раздевают гостей, а повара беспрерывно дают пощечины поварятам. Едва мы вошли в отель, пройдя под жестяным швейцарским флагом, мимо мраморных колонн и прочь от морды «ягуара», тот озорной настрой, с которым мы отгоняли от себя воспоминания о нелепой Шперберовой дюжине и трупе на мосту, был сметен каким-то благоговейным предчувствием, чем-то совершенно неощутимым, что мы, однако, почувствовали или же нам почудилось, будто мы должны почувствовать, как бывает, если проходишь через заранее объявленное сильное магнитное поле контрольного пункта или шлюза. Поскольку Борис и Анна также испытали своеобразный перфорационный эффект, мне не пришлось сомневаться в моем душевном состоянии (насколько оно вообще подчинялось еще классификации). Внезапно Анна почувствовала себя как ребенок, призналась она, четырех– или пятилетний ребенок.

— Как собака, — произнес Борис, как только мы попали в холл с массивной золотой паутиной хрустального купола, имевший благодаря хрустальным люстрам, лепнине, кариатидам и аллегорическим картинам на стенах вид помпезный и сакральный одновременно. И сразу же весьма удачно себя поправил: — Пневматическая собака.

Ощущение собственного несовершеннолетия и прозрачности все росло, действительно переродившись в едва выносимое подозрение: а не являешься ли ты сам в некотором роде автоматом или не состоишь ли хотя бы отчасти из технических деталей, притом создавшее тебя инженерное искусство мнилось даже несколько устаревшим, гидромеханическим и до-электронным, таким же анахронизмом в духе жюль-верновских конструкций, как холл и залы отеля рубежа XIX—XX веков. Наши руки слишком туго двигались вдоль искусственных ребер. Шарниры каучуковых коленных чашек разболтались. В груди пыхтела старая помпа, поспешно и изможденно отдаваясь в висках. Было понятно, что вся эта машине-рия долго не протянет, окуляр мутнел, а может статься, что внизу из машинного отделения уже вовсю валил дым. Если бы неподалеку, в непосредственном пространственном или временном окружении мы обнаружили бы какое-нибудь ультрасовременное детище ЦЕРНа, нас охватил бы неизбежный ужас, что в нас уже запущен механизм перехода, первая фаза оболванчикования завершилась, и, стало быть, вскоре мы застынем по образцу благородных постояльцев вокруг. Однако мы ощущали одно лишь гнетущее возбуждение, словно легкая анестезия сковала многие сопряженные части наших тел или их подменили не вполне удовлетворительными протезами.

Мы приступили к поискам причины или виновника такого состояния, не до конца понимая, ищем ли мы объект поклонения или уничтожения. В качестве источника беспокойства нам вскоре бросилась в глаза некая шутка посреди ничем не примечательных и правоверно замороженных постояльцев. Между облицованной мрамором стойкой регистрации и расцветшим пышными цветами диваном располагался стабильный постамент с золотой каймой, какие бывают в цирке. На нем некие хронифицированные юмористы, сам Шпербер или Хэр-риет, столь искусно инсталлировали крупного болванчика, что в первое мгновение невозможно было не поверить, что массивный и высокий детина лет этак за шестьдесят, с сачком в руке, действительно ловил бабочек в холле гостиницы и случайно очутился на пьедестале. Крепкие голые стариковские ноги в комично коротких шортах были расставлены во вполне убедительном шаге-выпаде. Облаченный в накрахмаленную белую рубашку и легкую вязаную кофту, торс по-дельфиньи наклонялся вперед, и если ты, имитируя порхание, занимал позицию жертвы в области виртуального цилиндра, стенки которого вот-вот должна была очертить металлическая окружность ловящего сачка, то из-под козырька кепи в тебя впивались настолько ясные и пронзительные глаза, притаившиеся на мясистом лице бывшего профессионального боксера, что ты ощущал себя уже насаженным на иголку и умножившим ряды хрономотыль-ков, о которых когда-нибудь скажут, что им дано было порхать целых три секунды. Хотя охотничья позиция ребячливого старика, устройство которой вряд ли было под силу даже нескольким искусным зомби, еще издалека привлекла наши до поры равнодушные взгляды, вовсе не она — памятуя о мастере Хаями и его сложнейших и ортопедически тягостных композициях пленения и падения — так обескуражила нас. Натренированный видом тысяч и тысяч болванчиков глаз моментально почуял глубинную, второго порядка ложность возвышающейся над толпой фигуры. Правда ли и каким образом невероятно сильное и почти психотическое ощущение, что мы превращаемся в роботов, смутившее нас при входе в отель, коренилось в охотнике — это так и останется без ответа. Покачивая головой, но с тяжким вздохом, словно ему в роли бесстрашного миссионера приходится атаковать окутанного легендами идола аборигеновского племени, Борис вынул из кармана нож и вырезал у старого молодца на помосте клинообразный кусок из икры. Никому из нас не приходилось раньше видеть даже близко похожую по тщательности работы восковую фигуру. В нулевом году в отельном бизнесе этих краев распространилась, видимо, тяга к изящному. Анонимный ловец бабочек был столь же нелеп, как гриндельвальдовская бронзовая лошадь в резиновых сапогах, хотя он — по ряду весьма субъективных причин — произвел на нас более сильное впечатление.