По крайней мере, все они выберутся из Адского дома. Как неофициальный руководитель группы, он испытывал гордость, хотя, возможно, это было нелепо. И все же в 1931 и 1940 годах группы фактически были уничтожены, а на этот раз четверо вошли в дом и четверо сегодня вечером вернутся.

Барретт задумался, что после этого делать с реверсором. Доставить в лабораторию в колледже? Это казалось наиболее вероятным. Он представил себе, как торжественна будет эта доставка — наподобие транспортировки отделяемой кабины, в которой приземлился первый космонавт.

Возможно, когда-нибудь реверсор займет почетное место в Смитсоновском институте. Барретт сардонически усмехнулся. А возможно, и нет. Он не очень обольщался мыслью, что мировая наука преклонится перед его достижением. Нет, пройдут годы, прежде чем парапсихология займет свое законное место среди естественных наук.

Он двинулся к входной двери и открыл ее. Дневной свет. Барретт захлопнул дверь и, подковыляв к телефону, взял трубку.

Никакого ответа. Барретт постучал по рычагу. Прекрасное время для обрыва связи. Он подождал и снова постучал по рычагу. Ну же, давай! Вряд ли он сможет вывезти Фишера и мисс Таннер без посторонней помощи.

Он уже собирался повесить трубку, когда на другом конце послышался голос кого-то из людей Дойча:

— Да?

Барретт с облегчением громко вздохнул.

— Вы заставили меня поволноваться. Это Барретт. Нам нужна медицинская помощь.

Молчание.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Так вы вышлете помощь прямо сейчас? Мистер Фишер и мисс Таннер нуждаются в срочной госпитализации.

Никакого ответа.

— Вы поняли?

— Да.

Молчание на линии.

— Что-то не так? — спросил Барретт.

Человек на другом конце вдруг выдохнул и сердито проговорил:

— Черт возьми, это нечестно с вашей стороны!

— Что нечестно?

Человек Дойча поколебался.

— Что нечестно?

Снова колебание. Потом голос быстро проговорил:

— Старик Дойч сегодня утром умер.

— Умер?

— У него был неизлечимый рак. Он принял слишком много таблеток, чтобы заглушить боль. И случайно сам себя убил.

Барретт ощутил отупляющее давление на череп. «Какая разница?» — услышал он в голове вопрос, но сам знал какая.

— Почему вы нам не сообщили? — спросил он.

— Было велено не говорить.

«Сын велел», — подумал Барретт.

— Что ж... — слабым голосом проговорил Барретт. — А как...

— Мне велено просто... бросить вас там.

— А деньги? — спросил Барретт, хотя уже знал ответ.

— Об этом мне ничего не известно, но в данных обстоятельствах... — Говорящий вздохнул. — Где-нибудь это записано?

Барретт закрыл глаза.

— Нет.

— Понятно, — безразлично проговорил собеседник. — Тогда этот его ублюдок-сын, несомненно... — Он не договорил. — Послушайте, я прошу прощения, что не позвонил вам, но у меня связаны руки. Мне прямо сейчас нужно возвращаться в Нью-Йорк. У вас есть машина. Предлагаю вам уехать. В Карибу-Фолс есть больница, вы доберетесь туда. Я сделаю, что могу... — Голос затих, потом раздался раздосадованный возглас. — Черт, меня самого, наверное, уволят. Терпеть не могу этого типа. И отец-то был не подарок, но этот...

Барретт повесил трубку, на него нахлынула волна черной меланхолии. Ни денег, ни попечения об Эдит, ни выхода на пенсию, ни возможности отдохнуть. Прижавшись лбом к стене, он прошептал:

— О нет!

Пруд.

Барретт резко повернулся и осмотрел вестибюль. Слова скакали в голове, не связываясь. «Нет», — подумал он и крепко сжал зубы. «Нет», — сказал он дому и нарочно покачал головой.

— Ты не победил, — сказал Барретт, идя в большой зал. — Пусть я не получу этих денег, но ты меня не одолеешь, нет. Я понял твою тайну, и я тебя сокрушу.

Никогда в жизни он не чувствовал такой злобы. Дойдя до арки, Барретт торжествующе посмотрел на реверсор.

— Вот! — крикнул он. — Вот он стоит! Твой сокрушитель!

Он чувствовал опустошение, его преследовала боль, и ему пришлось прислониться к стене. «Это не важно», — сказал Барретт сам себе. Всякая боль теперь отошла на второй план. О Фишере и мисс Таннер он позаботится позже, а потом об Эдит и о себе. В данный момент важно лишь одно — сокрушение Адского дома и триумф его предприятия.