Графиня с легким презрением заметила:

– Ведь священник уже принял вашу исповедь!

– Принял. Так положено, а я соблюдаю приличия.

– И что же вы ему сказали?

– Я сказал ему то, что полагается говорить в таких случаях, – суровым тоном ответил полковник. – Я родом из тех мест, где верят, и из тех времен, когда верили. Мне довелось видеть и калабрийских разбойников, и энциклопедистов, они хорохорились, пока были молоды и полны сил, но смерть всем им поубавляла гонору.

– Но вы же продолжаете грешить – в своих мыслях!

– Потише, в соседней комнате монахиня… Чему ты смеешься, девочка? Человек грешит постоянно и постоянно раскаивается: это называется совесть.

Он закрыл уставшие глаза и хрипловато вздохнул. Но силы его еще не покинули; теребя простыню, он спросил:

– Сколько их там собралось, нетерпеливых, ждущих, когда я отдам концы, чтобы обыскать мой тюфяк?

– Вы угадали, – ответила Фаншетта холодно, – нетерпеливые собрались и ждут.

– Если бы я захотел, – пробурчал полковник, – я мог бы умереть в окружении гвардейцев, как король.

Но ответ графини, видимо, его задел, он надеялся на возражение.

– Ты их терпеть не можешь, моя девочка. Так сколько?

– Пятеро. Герцог, милорд, доктор и граф Корона.

– И Приятель-Тулонец?

– Тулонец уже сорит вашим наследством. Мошенник и неблагодарный подлец.

– Мой воспитанник, – промолвил старец так тихо, что графиня еле его расслышала. – Если бы ты его взяла в мужья!.. Фаншетта, – вдруг заволновался он, – как странно, что ты никогда не хотела стать вдовой!

– Я и сейчас не хочу, предпочитаю страдать.

– Меня скоро не станет, но если ты сменишь мнение, помни, что ты из Сартэна и к тому же очень красива. Кто-нибудь полюбит тебя и возненавидит его…

– Я люблю, а меня не любят, – призналась молодая женщина со слезами в голосе.

– Кого же ты полюбила, девочка? – с детским любопытством спросил больной.

– Мишеля!

Глаза полковника расширились от изумления.

– Мишеля! – пораженно повторил он. – Сына Мэйнотта! То дело… да, оно никак не хочет уходить в прошлое!

Затем, стараясь избавиться от какой-то докучливой мысли, спросил:

– Ты мне назвала только четверых, Фаншетта. Так кто же пятый шакал?

– Ваш исповедник.

Ей показалось, что больной сейчас вскочит с постели, так сильно он был потрясен ее ответом.

– Они решились на это! – выкрикнул он, задыхаясь от возмущения. – Посмели рисковать моим вечным спасением?

Графиня, изумленно созерцавшая его волнение, подумала про себя: «А ведь он и впрямь надеется обвести Бога вокруг пальца!»

– Пойти на такое! – продолжал возмущаться старец, и голос его слабел, по мере того как росла злость. – Единственное злодейство, которому нет прощения: святотатство! Втянуть меня в святотатство! Ах, мошенники, будь они прокляты! Ну и компания собралась; герцог, бессердечный распутник; лорд, карманный воришка, и доктор, круглый невежда! Про твоего муженька, мерзавца чистой воды, и говорить нечего!.. А я… я молодец, что не все священнику выложил. Тайна осталась при мне! Слава Богу! Бог есть! Я всегда верил в Него, и теперь знаю, что Бог есть!

– Значит, все-таки имеется тайна? – спросила графиня, и глаза ее хищно блеснули.

Гнев полковника поутих, он окинул внучку сумрачным взглядом.

– Конечно, имеется, – торжественно, но с легким сарказмом проговорил он. – Слышала ты мое имя, то, которое я носил, когда предводительствовал над всей Каморрой?

– Да.

– Это имя звучало громко. Но его не напишут на моей могиле. А слышала ты что-нибудь о талисмане из монастыря?

Женщина молчала, но глаза ее разгорелись. Старец поднес руку к своим векам, словно желая убрать пелену, мешавшую ему прочитать взгляд графини, затем рука его бессильно упала вниз, и он пожаловался:

– Я совсем перестал видеть. Не смог распознать обманщика, укравшего мою исповедь! Но они не получат тайны. Только один человек остался мне по-настоящему верным. Приятель-Тулонец не участвовал в их подлом деле. Он мой воспитанник. Я передам талисман ему.

– Это он привел обманщика, укравшего вашу исповедь, – сухо заметила графиня.

– Не серди меня, девочка, – сказал старец, тускло блеснув глазами, – это подрывает мои силы, не забывай, что я все-таки твой дед.

Он сделал жест, хорошо знакомый графине: она тут же взяла со стола пузырек и, накапав микстуры в серебряную ложечку, поднесла к губам больного.