Шрифт:
– Неудачно нацепился, если снимать, кишки потянутся.
Достал духовую трубочку снаряженную сонником - легкой приятной смертью. Прицелился, чпокнул - Кося и не почувствовал, что игла под подбородком уже. Теперь недолго.
– Ухо дашь?
– Зачем?
– Зуб даю - захороню в молельной
Кося заулыбался и "поплыл". Знал, что не обманут, потому как последний он из всех Кось.
Бригадир "последних" никогда не обманывал, потому и задержался дольше разумного, подтянул Косю петлей, срезал то, что обещал и упаковал с образками - все неспешно, вдумчиво.
Вывороток смотрел в яму с жадностью, словно впитывал в глаза, боясь упустить хоть малейшую деталь.
4.
На всякий день ночь приходит, и этого не миновать - спасайся костром, жилищем или незаметностью.
Луна, что фонарь огромный (чисто глаз бога!), отбрасывала в бору длинные тени, а потом, вдруг, сморгнула, будто наползло черное веко, и серебристый высохший мох стал пепельным и уже не так хрустел под ногой, и… Но вот открылось веко, и стало по-прежнему - частокол теней, лежащий по мхам, опять принялся подчеркивать голую стройность деревьев, высохших на корню.
Бригадир припомнил, как в такие ночи приходилось перебиваться заработком в городе. На полнолуние всегда усиленный наряд - собирать насмотревшихся на Луну до посинения. Лунный алкоголизм один из самых устойчивых. Выводить из этого состояния сложно, накладно, но не терять же в ясные ночи до трети города? Кто налоги будет платить? И тут логику городского Смотрящего можно понять, но попробовал бы он сам грузить этих облеванных, отбивающихся, с глазами едва ли не крупней самой луны, платил бы чуточку побольше…
Обустроился, как умел.
Бригадиру, хоть редко, но приходилось отбывать заячий номер где-нибудь под кустом. Под голову кулак, под бок и так. Но обычно старался устроиться с комфортом - имел такую привычку каждую лежку выбирать заранее и максимально ее благоустраивать, чтобы сухо и скрытно. А днем, а летом можно вздремнуть и в "открытую" - на верхнем мху бора, на каком-нибудь проглядном на все стороны лесном "пупе" - могильном кургане, за давностью позабытом над кем он, чьи это кости, рассыпавшиеся в труху, сутью своей уж многократно прошли в деревья, истлели вместе с ними и снова взошли к солнцу, а потому не держали зла, не могли, обеспамятняли. И деревья не держали, поскольку не были знакомы с топором. Хорошо на таком пупе, среди сосен, лениво поворачиваться на стороны, не подкрадывается ли какой лесной дурень. Чтобы встать и размять на нем свою ломоту, взбодриться перед дальнейшим вышагиванием неведомо куда. Хорошо привалиться спиной к старому мудрому дереву, править нулевым надфильком нож, проверяя острие на щеке…
Но вот так ночью, пусть и обложившись образками, пусть в дубовой рощице - месте, что не любит гнездиться нечисть, пусть с костерком, в который, кроме правильной "бездымки", подбрасывал и крошки ладана, но с вывертком, растеряв всю амуницию, машину и бригаду, так далеко от дорог… Непутевое дело.
Маленький бездымный костерок, обложенный со всех сторон камнями, плюнул искрой в сторону Бригадира. Костерок горел странновато - пламя опасливо косилось на вывертка, стараясь выпускать язычки подальше, будто пыталось привлечь внимание, наябедничать.
Прикрученный к жердине выверток усмехнулся, И Бригадиру показалось, что пламя опасливо съежилось. Потом принялось шарахаться, как живое, желающее бежать. Поднял голову, повел из стороны в сторону - щеки сквознячка не ощущали. Уловил краем глаза, как выверток, глядя на потуги огня, принялся дразниться: свернул губы трубочкой - то ли дунуть, то ли поцеловать. Пламя испуганно зашарахалось, потом расстелилось и стало подбираться к сапогам Бригадира.
Бригадир, не выходя из задумчивости, вяло ругнулся, но не отодвинулся, только показал краюшек древнего рубля с потертым лысым. Выверток ощерился, а пламя выровнялось. Тут Бригадира и "пробило на разговор", подбросил еще кусочек бездымки.
– Ну что ж за сволочь такая на мою голову, - пробормотал он.
– Тут умотался - ног не чуешь, а этот - живчик! Все бы веселиться, душа копеечная. Тут всех Косей моих положили - бархатные были люди, добрейшие - слеза прошибает, когда думаю. А ты - выкидыш природы - ну, ни на грамм сочувствия!
Выверток что-то буркнул, как сплюнул. Не долетело. Словно лес устыдился, всосал звук и уже выплюнул сам куда-то за свои пределы, чтоб не мусорили таким. Думы не шумят, не спорят, не дерутся одна с другой, но свой след на лице рисуют. Надо уметь считывать. Но с лица вывертка ничего не считаешь - яблоко печеное, ни одна морщина не шевельнется.
– Бормочешь, нелюдь? Расплодилось вас… Не будь такой дорогостоящий, - мечтательно затуманил глаза Бригадир.
– Не обещай Косям святости прикупить за твой счет… Эх! Потешил бы…
Бригадир врал - душой про Косек и думать забыл, просто использовал их, как всегда, пусть теперь по привычке, но к делу пытался подшить - на вывертка подвесить, "раскачать" его.
И снова выверток отозвался невнятно.
– А по-человечески все равно не можешь, - подытожил Бригадир.
– Даже для леса ты ублюдок.