Яйтер сидел и теребил скатерть.

– Давайте, однако, обойдемся без официоза. Мы же свои люди, к чему нам отчества? Нам и фамилии ни к чему - они слишком известны.

Тот отметил, что сам Оффченко оставался безымянным.

– А Яйтер - это разве имя?
– не отставала Зейда.

Оффченко сдался:

– Хорошо, это фамилия. Вы же знаете, что детей врагов народа перенарекали, чтобы сын не отвечал за отца. В досье говорится, что фамилию ему дали из-за частого причитания "айяяй". Не сладко приходилось! А имя его в наши дни не вполне… - куратор помялся.
– Не вполне благозвучно и не очень уместно. Его зовут Май Красногорыч. С Маем еще понятно, но что за красная гора присобачилась - теперь не докопаешься.

Подлетел официант.

– Шампанского, - приказал Оффченко.

– Я не пью, - возразил Яйтер.
– Я совсем дурак, если выпью.

– По чуть-чуть, - настаивал сводник.
– Я помню, что вам противопоказан алкоголь в больших дозах, - добавил он немного туманно. Яйтер не помнил, чтобы извещал Оффченко о неладах с выпивкой, которая пробуждала в нем непредсказуемые помыслы. Он и без спиртного уже ощущал неодолимое влечение к Зейде, тогда как та не выказывала ни малейшего смущения и рассматривала Яйтера даже с долей нахальства, обещая в чем-то повиноваться, но в чем-то и верховодить.

Официант наполнил фужеры.

– За знакомство!
– Оффченко слегка ударил кулаком по столу, изображая безрассудную готовность к умеренному кутежу.

Пианист, к тому моменту переставший играть, симпатизировал Яйтеру. Когда фужеры соприкоснулись, он негромко исполнил туш, и гордый Яйтер важно помахал ему ручищей. Ему между тем становилось все тягостнее. Он никак не мог сообразить, к чему эта встреча и почему Оффченко принимает столь интимное участие в его судьбе. Нехитрые мысли, разорванные восходящими пузырьками напитка, забегали, как потревоженные мыши. Яйтер хватался за красного командира, бросал, цеплялся за сумочку Зейды и разбивался о черно-зеленое стекло бутылки.

– Дорогие мои, - гротескно захмелевший Оффченко раскинул руки и приобнял сотрапезников.
– Вы помните песню о двух одиночествах? Я рад, что они наконец повстречались. Вы - люди похожей судьбы, одинаково обделенные жестокой историей. Опекая вас порознь, мы решили, что настала пора свести вас вместе. Кто, как не вы, лучше поймет и утешит друг друга? У вас много общего.

– Да я всегда пожалуйста, - хихикнула Зейда.

– А сколько вам лет?
– спросил невоспитанный Яйтер.

– Семьдесят два, - отозвалась Зейда, ничуть не обидевшись.

– Манеры, - пробормотал Оффченко и сказал уже громче: - Да и вы, Яйтер, давно не мальчик! Что такое ваши годы? Вон какие анализы!

– Что же хорошего?
– заспорил тот.
– Вот, посмотрите, - он вытащил из кармана бумажку, чтобы показать Зейде, но вынул не справку, а двадцатидолларовую купюру. Он позабыл, что перед выступлением переоделся, да и справку порвал.

– Мне бы такие, - облизнулась Зейда.

– Попользуетесь, не волнуйтесь, - Оффченко показными, мелкими движениями демонстративно погладил ее покатое плечо.

Яйтер сидел насупленный.

– Это много, семьдесят два, - буркнул он.
– Мне сына нужно.

– Зейде никак не дашь ее лет, - парировал Оффченко.
– И у нее тоже есть справка. Покажите ему, Зейда.

Та с нескрываемым удовольствием заменила фотографию выпиской из протокола обследования. Яйтер не стал читать:

– Я в их делах ничего не смыслю.

– Я менструирую вовсю, - сообщила Зейда.

Яйтер машинально повел ноздрями.

– Не сию секунду, - уточнил Оффченко, чуть морщась.
– В принципе.

– А, - сказал Яйтер.
– Ну и что?

Оффченко и Зейда переглянулись.

– Зейда, - попросил Оффченко после паузы, - вы ведь растолкуете нашему товарищу, в чем тут дело?

– Я… - начала Зейда.

– Потом, - вырвалось у куратора.
– Яйтер, вам, по-моему, пора навестить вашу балалайку. Смотрите - публика пригорюнилась. У вас будет возможность познакомиться с Зейдой поближе, и она ответит на все ваши вопросы.

…Пятью минутами позже Яйтер выскочил на сцену, перебрасывая из руки в руку факел. Зал разразился восторженным гулом. Ненастоящие - Павел Андреевич, Ангел Павлинов, Вера Дмитриевна, Трой Макинтош и многие, многие прочие набились битком. Они не хлопали и занимались своими неясными делами, а некоторые просто стояли, не шевелясь, иные - спинами к Яйтеру.

К двум часам пополуночи основная программа себя исчерпала; вернувшийся пианист наконец-то обосновался надолго и прочно. Он даже поставил на пианино бокал с вином и, покуда играл мечтательно и небрежно, покуривал легкую сигарету, не выпуская ее из фарфоровых зубов. Оффченко и Зейда сошли в вестибюль, где их ожидал Яйтер. Снаружи давно шуршал дождь, и Оффченко попенял себе за беспечность: не прихватил зонт.

– Вам, надеюсь, в одну сторону?
– спросил он озабоченно.
– Вон мои ребята скучают, могу подвезти.