– Скребетесь? Ну что ж, скребитесь, вреда от этого, во всяком случае, не будет. Не пойму только, чего ради вы так стараетесь? Ради женщин? Никаких женщин не будет – даже добродетельных и богобоязненных тридцатилетних старух вы сегодня не увидите. Как ни старайся, из мыльной пены бабы не возникнут. Мытьем не добьешься ничего – разве что умопомрачительной чистоты.

Но мало кто прислушивался к его словам. Очередь в душевую, окутанная клубами пара, гудела и шкворчала, словно труба, по которой течет кипяток. Волнение и оптимизм прочно овладели личным составом.

– Мойтесь, мойтесь… – простонал Таскер. – Это вам не повредит. Только помяните мое слово: все кончится так же, как в прошлый раз. И в позапрошлый. Пятнадцать женщин на двести пятьдесят мужиков. Что же из всего выйдет? Да ничего хорошего. Большинство напьется и примется орать песни или играть в томбола [8] . Говорю вам, не будет никаких баб! Ни одной, ни для кого…

И Таскер оказался прав. В назначенный час все они, – разбившись на группки и оживленно переговариваясь, сияя небесной чистотой и щеголяя в парадных костюмах, пошитых у деревенского портного на деньги, скопленные за несколько месяцев строжайшей экономии, – перешли через мостик, держа курс на гарнизонный танцзал. Как водится, немало было в этой толпе громогласных заявлений, что неплохо бы для начала зайти в кан-тину и промочить горло, однако все они делались лишь затем, чтобы тут же с великолепной небрежностью изменить свое решение и, ускорив шаг, поспешить к заветным дверям, увидеть желтые огни под крышей клуба и услышать, как мучительно и нервно настраивает инструменты оркестр морских пехотинцев, прибывший с военно-морской базы.

И каждый из пенглинских узников чувствовал, как его сердце куда-то проваливается, когда, войдя в клуб, видел, что вместо таинственных незнакомок зал заполнен степенными и уравновешенными женами офицеров и войсковых сержантов, укрытыми скатертями и уставленными батареями пивных бутылок столами на козлах, да еще оркестрантами, склонившимися над своими дудками. Только пол был голым, только крахмальные скатерти сияли девственной чистотой, а сладострастные стоны доносились только с эстрады, которую оккупировали музыканты.

Разумеется, еще некоторое время жива была надежда, что трижды легендарные автобусы полковника Пикеринга с их вожделенным грузом вот-вот покажутся из-за поворота шоссе, однако надежда эта угасала на глазах под звуки однообразных фокстротов и бульканье хлынувшего в кружки пива. В конце концов горькое разочарование похоронило последний ее отблеск, и большинство присутствующих, впав в пьяную сентиментальность, принялись лицемерно оплакивать своих далеких, давних любимых, которым они столько времени хранили нерушимую верность, или затянули песни о

лучших временах.

Да, Таскер был прав; все происходило в точности, как в прошлый раз. Бригг с нетерпением ждал товарища, а Таскер и не думал торопиться. Как он справедливо заметил, не было никакого смысла спешить с бритвой и одеколоном, чтобы напиться пьяным и упасть лицом в сточную канаву.

– Если все будет как обычно, – заявил Бригг, – то я, пожалуй, возьму такси и махну в Сингапур.

– И я с тобой, – встрепенулся Таскер. – Ну вот, кажется, мы готовы…

Но прежде чем идти, они тщательно причесались перед висевшим в казарме зеркалом, где не осталось ни единой живой души, если не считать Грейви Браунинга, стучавшего шариком для пинг-понга то о бетонную стену, то о бетонный пол – следующим вечером он выступал на всемалайском чемпионате.

Первую часть пути Таскер и Бригг преодолели нарочито медленно, но уже на мосту оба невольно ускорили шаг, словно какой-то зловредный внутренний голос нашептал им, что на этот раз все же можно на что-то надеяться. Ни тот, ни другой не говорили об этом вслух, но каждый ясно чувствовал в товарище некий нездоровый оптимизм. В первые мгновения они просто пошли быстрее, якобы стараясь поскорее пересечь этот дурацкий мост, но когда впереди засияли ярко освещенные окна клуба и послышались томные вздохи оркестра, оба не сговариваясь перешли на рысь, а потом – не в силах справиться со своим разыгравшимся воображением – ударились в галоп.

Двери танцевального зала стояли открытыми, и внутри виднелось довольно много народа, но все это оказались солдаты. Бригг и Таскер врезались в толпу, словно перед ними были повстанцы, и, прошив ее насквозь, вынырнули с другой стороны уже освобожденные от всяческих иллюзий. Повсюду, куда ни посмотри, виднелись сиротливые, вытянутые лица их товарищей. С вызовом гремел оркестр. В середине пустого пространства, демонстрируя преувеличенно четкий шаг, отплясывал с рано постаревшей супругой младшего капрала транспортного взвода сержант Любезноу. Он дергался, сгибался в поясе, скалил частые акульи зубы и кружил партнершу, явно наслаждаясь музыкой и вниманием, которое он привлекал к своей персоне.

Наконец большинство зрителей отвернулись от жуткой парочки и начали собираться возле бара, где их ожидало (они уже поняли это) единственное на сегодня развлечение. Двигались они без особой охоты, ибо каждый с неизбежностью чувствовал, что к концу вечера будет пьян до отвращения, словно какой-нибудь шестнадцатилетний сопляк, впервые попробовавший вина.

– Каждый раз одно и то же, – с отвращением фыркнул Таскер. – Каждый божий раз… А ведь я предупреждал их, верно? Ведь предупреждал…

– Ладно, – печально согласился Бригг. – Давай все же выпьем по стаканчику, а потом махнем в Сингапур.