Бригг пребывал в расстроенных чувствах. Он скучал по своей Люси, хотел ее – и стыдился этого. В конце концов, она была самой обычной проституткой, однако ему приходилось крепиться изо всех сил, чтобы не проводить в Сингапуре все свободные часы. После возвращения из лагеря в Баксинге его желание было жгучим, как горячий душ, и Бригг едва не поехал к Люси в первый же день. Каким-то чудом ему удалось взять себя в руки, и вместо того, чтобы сломя голову мчаться в Сингапур, он отправился в тихую гарнизонную контору и, сев за стол, принялся сочинять полное ласковых слов и любовных признаний письмо к Джоан. Но чем дольше он писал, тем сильнее становилась его подавленность, и завершение этой нелегкой работы принесло ему облегчение, сравнимое разве что с радостью, которую испытывает человек, долго бродивший по болоту и вдруг почувствовавший под ногами твердую землю. Отложив ручку, Бригг вздохнул, поднял голову – и увидел на чернильнице жуткого зеленого сверчка шести дюймов длиной, который смотрел на него с мрачным укором в глазах.

Таскер купил два пива и повернулся к Бриггу.

– Скоро они начнут выть на луну, – поделился он с товарищем своими соображениями. – Помнишь, как в прошлый раз придурок Таффи из оружейной мастерской сидел на перилах моста и орал песни про свой родной Уэльс, а потом заблевал всю лестницу в казарме? Через пару часов здесь будет полным-полно таких Таффи, а мне совсем не хочется любоваться этой картиной.

– У меня есть девчонка в Сингапуре, – внезапно сказал Бригг, глядя в желтое озерцо пива в своем бокале.

Таскер поперхнулся и выпустил обратно в стакан пиво, которое уже готов был проглотить. – Что у тебя есть? – спросил он.

– Девчонка, – холодно повторил Бригг. – Китаянка.

– Ты чертов обманщик! – с энтузиазмом воскликнул Таскер. – Что же ты молчал? Может быть, у нее найдется для меня симпатичная подружка?…

Бригг жестом остановил его.

– Она этим живет.

Улыбка соскочила с лица Таскера.

– Она… проститутка?

– Верно, – подтвердил Бригг, одновременно и радуясь, что поделился с кем-то своим секретом, и жалея об этом.

– А в каком смысле она у тебя есть! – с неожиданным пылом заспорил Таскер. – Эта девчонка принадлежит не только тебе, но и половине армии, и половине судоремонтных мастерских, и каждому грязному матросу, что заходят в порт.

– Это не совсем обычная девушка, – туманно пояснил Бригг.

– О небо! – простонал Таскер. – Ты хочешь сказать, что она – твоя личная шлюха и что она дожидается тебя, хлопая ляжкой об ляжку, чтобы посильнее возбудиться к твоему приходу?!

– Я видел ее только один раз, – с жалкой улыбкой выдавил Бригг. – До того как нас отправили в Баксинг.

Таскер с облегчением засмеялся.

– Пожалуй, тебя следовало бы отправить домой и…

Он не закончил, потому что в двери танцевального зала вошли женщины. Правда, это были всего-навсего девицы из ЖВС и с ними – три сиделки из гарнизонного медпункта, но зато их было целых двадцать человек. Солдаты устремились к ним навстречу с горячностью, с какой пожилые люди торопятся увидеть выезд королевской семьи.

Таскер бросил Бригга на произвол судьбы и ринулся вперед, словно выпущенная из лука стрела. Бригг видел, как он ловко ввинтился в плотную толпу своих товарищей, в чьих душах снова ожила надежда, и спустя несколько секунд появился в центре зала, держа за руку молодую женщину с толстыми ногами и тугим бюстом, на лице которой сразу же появилось затравленное выражение. Поставив жертву перед собой, Таскер повел ее в функциональном фокстроте. На его губах играла улыбка рептильного довольства.

Филиппа Раскин прибыла в клуб в сопровождении родителей. Отец и мать первыми вошли в распахнутые двери, и она последовала за ними, робко прячась за широкой спиной старшины Раскина. На танцы Филиппа надела любимое розовое платье с блестками, старшина облачился в полную парадную форму со всеми медалями, а миссис Раскин удовлетворилась чем-то желтеньким, с разбросанными по всему полю букетиками мелких роз.

По контрасту с розовым шелком загорелые руки и шея Филиппы выглядели не особенно черными, что было совсем неплохо. Что касается отца, подумала она, то он всегда выглядел представительно, стоило ему нацепить эти свои побрякушки. Серое лицо и серые волосы над оранжерейно-канареечным платьем матери являли собой куда более жуткое зрелище.

Между тем старшина Раскин сунул дочери стакан джина с оранжадом и прошептал:

– А теперь иди и развлекайся. И постарайся быть естественной. Пусть не думают, что ты какая-нибудь герцогиня…

– Или лесбиянка, – поддела Филиппа. Лицо старшины сердито покраснело, но он сдержался.

– Не будем больше об этом, – сказал он, неуверенно оглядываясь по сторонам. – Не принимай слишком близко к сердцу… В конце концов, ничего особенного в этом нет.

– Для меня – есть! – твердо отрезала Филиппа.