– Слыхал.

– Так знаешь, чай, что и они были в самой силе и поре, когда отправились на житье к своим предкам.

– Но их умертвил предательски Олег.

– А разве правнука-то его убить никто не может?

– Что ты говоришь? – вскричал с приметным испугом Фенкал.

– Ничего. Эка диковинка, подумаешь! – продолжал спокойно незнакомый. – Добро бы кто-нибудь рода знаменитого, а то рабынич, сын ключницы Малуши, прибрал к рукам всю землю Русскую да и в ус себе не дует: попивает с своими витязями да потешается песнями знаменитого скальда Фенкала, который, живя в неволе, позабыл и то, что люди не всегда своею смертию умирают. То-то и есть – видно, золоченые-то цепи таскать не тяжело!.. Да что из пустого-то в порожнее пересыпать! Прощай, молодец, и так я с тобой заболтался! Видишь, народ собирается вокруг княжеских палат: может статься, Владимир сегодня хоть в окно выглянет, так мне хочется вместе с другими крикнуть: «Да здравствует наше красное солнышко, наш батюшка великий князь!»

– Постой! – вскричал Фенкал. – Скажи мне…

– Что тебе сказать? Русскую поговорку, что ль?.. Изволь: «Глупый свистит, а умный смыслит». Прощай, добро!

Сказав сии последние слова, незнакомый подошел к толпе варяжских воинов, которые, теснясь вокруг одного из своих товарищей, казалось, слушали его с большим вниманием.

– Да полно, так ли, Икмор? – говорил Якун. – От кого ты это слышал?

– От жреца Лютобора – ему как не знать. Вот до чего мы дожили, товарищи! Если б на родине узнали, что мы разиня рот смотрим, как над нами здесь ругаются, и не смеем рук отвести, – так и жены-то бы наши сгорели от стыда. Слыхано ли дело: приносить в жертву природного варяга! Да разве мы за тем покинули наши домы, чтоб эта козлиная борода, Богомил, выбирал из нас, как из стада баранов, любую жертву? Да и кому же: добро бы нашему богу Одену, а то какому-то деревянному болвану с золотыми усами [101] , перед которым и шапки-то снять не хочется.

– А я слышал о сыне какого-то Феодора, – прервал один из воинов.

– Экий ты братец! – подхватил Икмор. – Да ведь этот Феодор был нашим десятником; он природный варяг и прежде не так назывался.

– Э, знаю, знаю! – закричал Якун. – Да он уж года два не служит в нашей дружине.

– Так что ж? Разве только тот и варяг, кто не скидает шелома да мерзнет по зимам у дверей великокняжеских? Эх, братцы, дали мы волю этим русинам! Глядите-ка, сколько их высыпало на площадь, а все ведь затем, чтоб над нами смеяться: чай, все уж знают, что сегодня приносят в жертву варяга. Вот уж, ничего не видя, смотрите, как этот долговязый, глядя на нас, ухмыляется. Чему ты зубы-то скалишь? – продолжал Икмор, обращаясь к незнакомому, который, завернувшись в свою верхнюю одежду, стоял позади варяжских воинов и улыбался, слушая их разговор. – Экий леший проклятый! Над кем ты смеешься?

– Да не погневайтесь, господа честные, – над вами, – отвечал спокойно незнакомый.

– Как над нами?.. Ах ты неотесанный болван! – вскричал Икмор. – Да к роже ли тебе смеяться над варяжскими витязями?

– А как же не смеяться-то!.. – сказал хладнокровно незнакомый. – О чем вы сошлись горевать?.. Эх, молодцы, молодцы – «снявши голову, о волосах не плачут». Вольно ж вам было сглуповать да отпустить в Византию ваших товарищей. Много ли вас теперь осталось? Ребятушки киевские шапками закидают. Нет, господа, Владимир-то себе на уме: смекнул, что с вами ладу не будет, если он не рассует вас по разным местам. То-то и есть! Говорят: «Русский человек задним умом крепок», а поглядишь – так и варяги-то не дальше нашего видят.

– А что, братцы, – сказал Якун, – ведь этот пострел дело говорит: кабы мы сами не сплоховали… Да кто ты таков, – продолжал он, обращаясь к незнакомому, – и откуда родом?

– Не бойтесь – я не здешний, со мной говорите смело: в донос не пойду.

– Да ты, никак, ратный человек? – спросил один из воинов.

– Вот то-то и есть! Кому другому, а мне как не пожалеть о вас? Храбрые варяжские витязи, сподвижники Святослава, живут в таком загоне!.. И то ли еще будет, погодите! Теперь вы все как будто бы по охоте служите, а придет время – станете служить из-под палки.

– Из-под палки! – вскричал с негодованием Икмор.

– Да, не погневайтесь! И теперь у вас старшими-то все русины, а вот еще годок-другой, так и десятника ни одного из варягов не будет.

– Клянусь Геллою, – прервал Икмор, – я лучше соглашусь умереть!..

– И, полно, молодец, – привыкнешь! Да что вы толкуете, товарищи? Чтоб с вами Владимир ни делал, а случись с ним какая невзгода, так вы первые за него грудью станете.

– И не хочешь, а станешь! – сказал Якун. – Делать-то нечего: если уж мы ему служим…

– А зачем же вы ему служите, коли он вам нелюб?

– Зачем? Да куда же нам деваться? Чтоб не вернуться с пустыми руками домой, так надобно же какому-нибудь государю служить.

– Так что ж? Разве Владимир один роду княжеского на белой Руси? Иль не промыслите себе князя по сердцу? Эх, братцы, братцы, была бы только у вас охота, а за князем дело не станет.

Испуганные этим неожиданным предложением, варяги, поглядев робко вокруг себя, устремили удивленные взоры на незнакомого, который, облокотясь на свой лук, смотрел на них спокойно и как будто бы не замечал их удивления.

– Смотри-ка, Дулебушка, – сказал один седой старик молодому детине, с которым он уже несколько времени стоял в двух шагах от толпы воинов, – никак, это тот самый разбойник, что третьего дня, помнишь, у пристани подъезжал к нам в челноке? И речи те же самые! Тогда он хотел помутить нас, а теперь смущает ратных людей против великого князя. Уж в самом деле, не ятвяги ли его подослали? Да что ж он это, проклятый, средь бела дня, на площади?.. Иль на него управы нет?.. Эй, молодцы! – продолжал старик, подойдя к большой толпе граждан, посреди которой блистали стальные шеломы киевских воинов. – Потерпите ли вы, чтоб кто ни есть смущал народ и говорил непригожие речи о нашем государе? Вон видите этого высокого мужчину? Он поносит великого князя Владимира.