Я теперь редко вижу своего сына спящим, поэтому мне на мгновение показалось, что время словно повернуло вспять. Когда он не спал, на его симпатичном лице будто застывало выражение настороженности, отчего сердце у меня сжималось. Мне казалось, что мой ребенок мучительно пытается определить свое место между разведенными родителями. Своим внимательным, сосредоточенным взглядом он нащупывал безопасную территорию на минном поле родительских взаимоотношений, потому что его матери и отцу за время его пока еще короткой жизни почему-то вдруг наскучило жить под одной крышей. Но во сне его лицо смягчалось и на нем вновь появлялось беззащитное выражение. Ничто на свете больше его не тревожило.

В окнах его дома ярко горел свет. Все домашние стояли у дверей, ожидая нашего возвращения.

Лицо моей бывшей жены Джины, то самое лицо, в которое я когда-то влюбился, было искажено от ярости.

Рядом с ней стоял, придерживая ее под руку, Ричард — накачанный и самодовольный второй муж.

Даже няня Ули приняла позу сварливой торговки, угрожающе сложив руки на груди.

И только огромного роста полицейский, оказавшийся тут же, смотрел на меня с некоторым сочувствием. Возможно, он тоже был одним из «воскресных пап».

Пока я расплачивался с шофером, Джина решительным шагом направилась нам навстречу. Распахнув дверь машины, я осторожно взял сына на руки. С каждой неделей он становился чуточку тяжелее. Джина сразу же отобрала его у меня с таким выражением лица, словно мы с ней никогда не встречались.

— Ты клинический придурок?

— Наш поезд…

— Ты совсем ненормальный? Или делаешь это нарочно, чтобы лишний раз обидеть меня?

— Я позвонил сразу же, как только выяснилось, что мы не успеваем прибыть вовремя.

Это было правдой. Я звонил им с Северного вокзала, с мобильного, который одолжил у прохожего. Джина взвилась, узнав, что мы застряли на вокзале в чужой стране. Мне еще повезло, что я не мог долго говорить.

— Париж. Этот чертов Париж! Даже не спросив меня. Даже не подумав!

— Извини, Джина. Я очень виноват.

— «Извини, Джина. Я очень виноват», — передразнила она меня.

Мне следовало бы догадаться, что она сразу начнет меня передразнивать. Если вы были женаты, то должны знать совершенно точно, как строится семейная ссора. Прямо как у боксеров, которые уже встречались на ринге. Как Али и Фрезер. Дюран и Шуга Рэй. Я и Джина. Слишком уж хорошо мы знаем друг друга.

Она пристрастилась это делать — передразнивать меня, — когда наш брак стал потихоньку разваливаться. Она повторяла мои слова, на лету отыскивая в них какой-то тайный смысл, и швыряла их в меня вместе с предметами, которые попадались ей под руку. Никакие извинения, объяснения и оправдания с моей стороны не срабатывали. Лично я всегда считал этот прием ударом ниже пояса.

А вообще-то мы с ней не так уж часто ругались. Не такой у нас был брак. Вплоть до самого конца. Хотя сейчас обо всем этом уже трудно сказать.

— Мы тут чуть с ума не сошли! Ты должен был пойти с ним гулять в парк, а не тащить его непонятно куда через всю Европу.

Через всю Европу? Ну, это она, конечно, загнула. Хотя экстравагантное преувеличение — совсем в духе рассерженной Джины.

Трудно слышать такие слова от женщины, которая, будучи подростком, одна отправилась в Японию и прожила там целый год. А такое путешествие — это вовсе не «вся Европа». Однако оно ей понравилось, и Джина собиралась поехать туда снова.

Если бы не встретилась со мной. Если бы не забеременела. Если бы не отказалась от Японии ради своих мальчиков. Ради Пэта и меня.

Когда-то мы были ее мальчиками. Мы оба. Но это все в далеком прошлом.

— Это всего лишь Париж, Джина, — сказал я, заранее зная, что разозлю ее, но не смог удержаться. Мы слишком хорошо знали друг друга и, ругаясь, умели при этом соблюдать приличия. — Это все равно, что через дорогу. Париж фактически находится по соседству.

— Всего лишь Париж? Ему же только семь лет. Ему утром идти в школу. А ты говоришь — всего лишь Париж? Мы обратились в полицию. Я обзвонила все больницы.

— Я же разговаривал с тобой с вокзала, помнишь?

— Уже под конец. Когда у тебя не оставалось выбора. Когда ты понял, что тебе это просто так не пройдет. — Она прижала к себе Пэта. — О чем ты думал, Гарри? Что ты себе вбил в голову? Есть ли у тебя там что-нибудь вообще?

Но как ей понять, что творится у меня в голове, когда она видит сына каждый день, а мне выпадает всего-то один несчастный день в неделю?

Она осторожно понесла Пэта к дому. Я шел за ней по дорожке, стараясь не встречаться взглядом ни с ее мужем, ни с их няней, ни с огромных размеров полицейским. Кстати, что этот полицейский здесь делает? Как будто кто-то сообщил ему о возможном похищении ребенка. Интересно, какой ненормальный возьмется за такую работу?