— Дело совершенно не в вас. Просто я флегматик. Но как бы там ни было, я вам не нужен. Вы и без меня можете уехать на все четыре стороны — в Мексику, Лос-Анджелес или в пустыню. У вас прекрасная машина.

— Я слишком издергана, чтобы куда-нибудь ехать.

— Испуганы?

Она кивнула.

— По вашему виду этого не скажешь.

— Внешность обманчива. К тому же это единственное, что у меня есть.

Она замкнулась, лицо потемнело. Может быть, потому, что скрылось солнце. Лишь ее волосы, казалось, еще хранили его свет. Сумерки опускались на горы, и силуэт Элен отчетливо вырисовывался на их фоне.

— Кто хочет убить вас?

— Я не знаю точно, меня шантажируют.

— Каким образом?

— По телефону. Я не могу узнать голос. Даже не могу сказать, мужчина это или женщина. — Она вздрогнула.

— А почему кому-то потребовалось вас шантажировать?

— Не знаю. — Она отвернулась.

— Ну, педагоги время от времени попадают в такие ловушки. Обычно это не очень серьезно. Вы тут ни с какими местными психами не общались?

— Я вообще никого не знаю из местных жителей. Ну, кроме коллег по колледжу, естественно.

— А из ваших студентов никто не обладает повышенной возбудимостью?

Она покачала головой:

— Нет, это другое. Это — серьезно.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую.

— Это имеет какое-то отношение к Долли Кинкейд?

— Может быть. Не знаю. Все это слишком сложно.

— Так расскажите мне об этих сложностях.

— Все началось очень давно. Еще в Бриджтоне.

— Бриджтоне?

— Я родилась там и выросла. В этом городе все и случилось. Я сбежала оттуда, но разве можно сбежать от собственных снов? До сих пор вижу улицы Бриджтона в своих кошмарах. И голос по телефону, грозивший меня убить, был оттуда, из Бриджтона. Голос из прошлого.

Она потеряла контроль над собой и, захваченная властью воображения, погружалась в бездонную пропасть своих кошмаров. Что-то в ее речи было неестественным. Я так и не мог понять, можно ли к ней относиться серьезно.

— Вы уверены, что это не плод ваших фантазий?

— Не знаю, — ответила она. — Единственное, что я знаю, Бриджтон для меня — символ смерти. Кстати, я всегда знала, что этот город погубит меня.

— Города не могут быть убийцами.

— Вы его не знаете. Он вполне преуспел в этом деле.

— Где это?

— Иллинойс. К югу от Чикаго.

— Вы сказали, что там все и случилось. Что вы имели в виду?

— Нечто очень важное, но когда я узнала об этом, все уже было кончено. Однако я не хочу обсуждать это.

— Тогда я мало чем могу вам помочь.

— А я не верю, что вы собирались это сделать. Вам просто надо выкачать из меня нужные сведения.

Это было правдой. Она меня мало волновала, а если и волновала, то не так, как бы ей этого хотелось. К тому же я не очень ей доверял. Казалось, в ее очаровательном теле уживались два противоположных существа — одно чувствительное и искреннее, другое — жесткое и агрессивное.

Она встала и подошла к стеклянной стене, обращенной к горам. Теперь они стали сиреневыми и бледно-лиловыми с темными сгустками синевы, скопившимися в расщелинах и ущельях. Все стало синим — горы, небо, город внизу.

— Синий час, — произнесла она про себя. — Когда-то я любила это время больше всего. А теперь у меня такое ощущение, будто оно предвещает мою агонию.

Я встал и подошел к ней.

— Вы слишком поддаетесь фантазиям.

— Как много вы знаете обо мне.

— Я же вижу, что вы интеллигентная женщина. Так поступайте же соответственно. Если боитесь — уезжайте или оставайтесь, но примите меры. Обратитесь в полицию.

— Вы даете замечательные советы, лишь бы не ввязываться самому. Я уже обращалась в полицию вчера после очередного телефонного звонка. Шериф прислал полицейского, который объяснил, что такие звонки не редкость и занимаются этим обычно подростки.

— А это не может быть подросток?

— Не думаю. Хотя полицейский и сказал, что они зачастую изменяют голоса до неузнаваемости. Он просил меня не беспокоиться.

— Ну так и не беспокойтесь.

— Стараюсь, но ничего не получается. Я боюсь, Лу. Останьтесь со мной!

Она повернулась и прижалась ко мне. Но, кроме жалости, я ничего не испытывал. Я был ей нужен, и она пустила в ход свое тело, чтобы заполучить меня.

— Мне надо ехать, — произнес я. — Я с самого начала сказал, что у меня дела. Заеду потом.

— Большое спасибо!

Она отпрянула от меня с такой силой, что ударилась о стекло, и я вспомнил о разбившейся птице.

Я спускался с холма в сгущавшихся сумерках, на разные голоса повторяя себе, что поступил правильно. Но уговорить себя было довольно трудно — я чувствовал, что как бы ни поступил, все равно это будет неправильно. Так уж сложилось.