Жервеза спросила:

– Кому ты продавала татуировки, Мари-Анж?

Смех спал так же мгновенно, как и налетел. Тоном преданной соратницы Мари-Анж ответила:

– Ты хочешь знать имя посредника или коллекционера?

– Кому ты продавала татуировки?

Мари-Анж, казалось, вздохнула с облегчением:

– Значит, посредника. Очень хорошо. Потому что коллекционера я не знаю.

Она секунду помедлила.

– Ты уверена, что хочешь знать его имя, Жервеза? Думаю, тебе это не понравится.

Жервеза слушала.

– Тебе и так, наверное, не очень-то приятно было узнать, что это я… Мне действительно очень жаль. Ты этого не заслужила. Только не ты. Порой мне было неловко думать о тебе во время работы. Я говорила себе…

Она осеклась.

– Ты правда хочешь знать, кому я продавала эти татуировки?

Жервеза не стала повторять свой вопрос.

– Ты уверена, Жервеза?

Жервеза ждала.

– Его зовут Малоссен, – ответила наконец Мари-Анж.

Жервеза вытянулась в струнку.

– Бенжамен Малоссен, Жервеза, знаешь такого? Святой. Со своим святым семейством: Лауной, Терезой, Кларой, Жереми, Малышом, Верден, Это-Ангелом и с этим своим толстым отвратительным псом, и своей мамочкой, которая развлекалась уж никак не меньше моего, но ее, непонятно почему, никто в этом не упрекает.

Жервеза молчала. Мари-Анж сочувствующе посмотрела на нее.

– Я понимаю тебя, Жервеза, всегда такой адский шум стоит, когда Иисус падает с креста.

Жервеза сначала не смогла объяснить свою реакцию. Это было похоже на волну. Это поднялось из самой глубины, неудержимо, как гейзер, и выплеснулось изо рта прямо на розовый костюм.

Против всякого ожидания, Мари-Анж даже не шелохнулась, чтобы закрыться. Не стала спасать ни тело, ни лицо, ни волосы, ни ноги. Когда Жервеза наконец поднялась, чувствуя во рту кислый привкус и глядя сквозь навернувшиеся слезы, эта девица отодвинулась на койке и, прислонившись спиной к стене, издали смотрела на Жервезу. Обобщающим взглядом. И наконец удовлетворенно произнесла, облизывая губы:

– Она еще и беременная. Этого я уж не ожидала.

– Малоссен? – удивился Силистри. – Тот самый?

– Малоссен из Бельвиля? – переспросил Титюс. – Тот, что вечно со своими ребятишками? Малоссен из «Зебры»?

– Малоссен, – повторила Жервеза, садясь в служебную машину.

– И ты думаешь, это возможно?

– Возможно или нет, но это то, что она сказала, и чему с радостью поверит Лежандр, и что она повторит на допросе.

– Малоссен… – прошептал Титюс.

И добавил:

– Если еще добавить этого Клемана Клемана, который фотографировал татуировки повесившихся, получается, что Малоссен хорошо влип.

– …

Жервеза молчала.

Силистри украдкой взглянул на нее.

– Что, сильно тебя ошарашила эта новость, а?

У нее драло в горле, нос покраснел, и вообще, Жервеза хотела сейчас лишь одного: добраться домой.

– Тебя поэтому и вывернуло на ее розовый костюмчик? – спросил Силистри. – Это был шок?

– Нет.

– Нет? Тогда что? Ты нездорова, Жервеза? Оба инспектора пожирали ее глазами. Сама мысль, что Жервеза больна, была им невыносима.

– Я беременна, – сказала она.

Титюс и Силистри буквально смели входную дверь притона. От удара вышибала рухнул между столов. Высадка полицейского десанта не входила в установленные обычаи «Трефового Туза». Во всяком случае, этих двоих, креола и татарина, которые размахивали удостоверениями, выкрикивая имя Рыбака, здесь никогда еще не видели.

– Рыбак. Нам нужен Рыбак. Он здесь?

И тут встает сам Рыбак, медленно разворачивая свои два метра росту, в костюме с иголочки, все еще держа в руках сданные карты, и, как хороший осведомитель, делает вид, что не узнает этих двух легавых:

– Что вам надо от Рыбака?

– О любви хотим поговорить, – прошипел татарин, оскалив зубы.

– Это вы – Рыбак? – спросил антилец.

– Только для друзей.

– Мы вас ждем снаружи.

– А если я останусь внутри?

– Если ты останешься внутри, то никто отсюда не выйдет, папаша, – ответил татарин с голубыми глазами. – У нас есть большой замок.

– Какого черта вы сюда-то за мной приперлись? – спросил Рыбак, догоняя Титюса и Силистри на улице.

– Пушка при тебе? – спросил Силистри. Трое мужчин широким шагом мерили ночную мостовую.