Шрифт:
Могу добавить лишь одно: изредка, когда любовь, отхлынув, оставляла нас с твоей мамой на берегу, мы использовали эти краткие минуты передышки, чтобы подобрать тебе имя в каталогах, предоставленных в распоряжение нашей памяти. Так как у нас нет телевизора, весь черный список телефуфла отпал сам собой. У тебя нет ни одного шанса называться Аполло только потому, что двум землянам подфартило прилуниться, ни тем более Сью-Хелен, можешь не беспокоиться. Что до реестра христианских мучеников, такие имена легко дать, еще проще носить, они не выходят из моды и не режут слух на школьной переменке… но это сильнее меня: когда я слышу имя какого-нибудь мученика, не могу удержаться, чтобы не начать переживать в малейших деталях все те несчастья, которые и вознесли его к заоблачным высотам нашего поклонения.
– Бландин, – предложила твоя мать, – Бландин, красивое имя для девочки, нет?
– Растерзана дикими зверями. Только вообрази, Жюли: огромный бык, весь в пене, со своими страшенными рогами, несется на нашу Бландин…
– Этьен… мне очень нравится это имя, с дифтонгом… так приятно звучит.
– Побит камнями по дороге в Иерусалим. Первый мученик. Открывает процессию. Ты представляешь себе, как это должно было выглядеть, побиение камнями? Как, например, раскраивают череп… Почему бы тогда не Себастьян, раз уж тебе все это так нравится? Я уже слышу свист пролетающих стрел и вижу, как художники раскладывают свои этюдники… Нет, Жюли, если уж тебя понесло в эту сторону, ищи лучше в верхних рядах, среди пророков и патриархов; эти сумели, хотя бы, правильно разместиться во времени, они предвещали катастрофы, но сами от них не страдали… по крайней мере, в меньшей степени.
– Исаак?
– Чтобы Всевышний затребовал его у меня обратно, предварительно разделанного под ягненка? Ни за что!
– Иов?
– Занято.
– Даниил… Тот, из Вавилона!
Здесь случилось что-то странное, чего я никак не могу тебе объяснить. Кажется, я побледнел; я почувствовал, как свинцовая тяжесть сковывает мои члены, как холодный ветер леденит мне душу; и беззвучно я прошептал:
– Нет!
– Нет? Почему нет? Он-то ведь укротил львов! И глазом не моргнув, я отвечаю:
– Никаких Даниилов в нашей семье, Жюли, никогда, обещай мне. Стоит появиться одному Даниилу, и все радости жизни свалятся нам на голову, я это чувствую, я это знаю. Полагаешь, мы еще не наелись всем этим?
Должно быть, мой голос встревожил ее, так как она приподнялась на локте и внимательно посмотрела на меня.
– О! Да ты никак взялся нам партию Терезы исполнять…
– Никаких Даниилов, – только и ответил я.
Она была слишком утомлена, чтобы настаивать. Откинувшись на спину, она проговорила, уже почти засыпая:
– Что тут спорить, все равно его Жереми как-нибудь назовет, никуда не денешься…
И то правда. У Жереми к этому дар. Только увидит ребенка – сразу дает ему имя. Малыш, Верден, Это-Ангел ему обязаны своими опознавательными знаками. А тем, у кого имя уже есть, он дает прозвище: Шестьсу Белый Снег, Сюзанна О’Голубые Глаза…
IV. СЮЗАННА И КИНОМАНЫ
Ж е р е м и: Ее глаза не просто видят, они показывают.
12
На утро восьмого дня Сюзанна О’Голубые Глаза постучала в нашу дверь.
– Открыто!
Сюзанна вошла и едва удержалась на ногах: так сильно на нее пахнуло любовью. Жюли соскочила с постели, распахнула окно и придвинула стул:
– Присаживайтесь, дышите глубже, – и вновь нырнула под одеяло.
Сюзанна заметила давние следы ожогов на теле Жюли, а также ее великолепную грудь – предмет обожания всей семьи.
Малоссен, не долго думая, предположил самое худшее:
– Жереми устроил в «Зебре» пожар?
Сюзанна, едва переведя дух, рассмеялась.
– Жереми все взял в свои руки. Меня отправили на покой. Спектакль набирает обороты. Наш Главный никому спуску не дает. Но Клара сглаживает углы. Свой фотограф на сценической площадке. Клеман из кожи вон лезет, чтобы достать ей все необходимое для работы. Вздумал купить ей новый фотоаппарат, последнюю модель. Что любовь делает!
– Кофе?
Бенжамен потянулся к стенному шкафу, который был им вместо кухни. От непрерывной любви глаза у него ввалились, волосы встали дыбом; тоненький шрам ниточкой очерчивал его скальп. Сюзанна даже растрогалась: Большой Джон – просверленная голова.
– Охотно.
– По-турецки?
– По-турецки.
– Какой сегодня день?
Сюзанна уточнила, какой был день и который час. Пока Малоссен нагревал воду с сахаром, она объяснила свое вторжение.
– Пора подобрать зрителей для единственного сеанса нашего старого Иова. Я решила подождать недельку. И как раз сейчас все испорченные современным кино убрались из Парижа, разъехались по курортам: в Сен-Тропе, Люберон, Бель-Иль, Кадакес, в Сен-Поль-де-Ванс… Осталась чистая публика.
Пока Сюзанна разворачивала свою концепцию кинематографической чистоты, коричневая пенка трижды успела облизать края узкого горлышка турки. Насколько мог судить Малоссен из глубины стенного шкафа, речь шла о беззаветной любви к кино как таковому, которую не ослепляет мощный свет юпитеров, не прельщают выгодные браки, а вдохновляет только стиль.