– Порядок? – спросил Силистри.

Тот не ответил.

– Эй! Все в порядке?

Силистри слегка ударил его ладонью по щеке, приводя в чувство.

– Извините… эти прожекторы… они меня ослепили…

«Хорошее объяснение, нечего сказать, – в то же время думал он. – Если стрелять во все, что тебя ослепляет…»

– Инспектор Силистри… я из полиции… вам лучше?

– Легавый? Ну и дал же я маху! – воскликнул мальчишка на авансцене.

– Жереми, заткнись!

Приказ щелкнул затвором в устах Дездемоны. Мальчишка тут же притих. Силистри узнал в нем себя, каким он сам был в этом возрасте: такой же сорванец. «Жереми Малоссен», – подумал он.

– Поднимайтесь на сцену, – обратился он к парню. – Я за вами.

Ну и длинным же показался ему этот центральный проход маленького кинотеатра. Забравшись на сцену, он снова извинился. Сюзанне, поднявшейся ему навстречу, он пробубнил:

– Скажите, сколько я вам должен… за прожекторы… то есть… я хочу сказать…

Его сухо прервали:

– Полиция? Что вам опять здесь понадобилось?

Это уже была не Дездемона, с ним говорила какая-то высокая худая девица. Вспомнив описание Жервезы, Силистри предположил, что этот прокурорский голос, верно, принадлежит Терезе Малоссен.

– Я хотел бы задать несколько вопросов господину Клеману.

Молчание.

– Господину Клеману Клеману, – уточнил Силистри.

По взглядам, сверлившим парня, Силистри догадался, что вышеназванный Клеман был не кто иной, как его щит с бьющимся сердцем.

– Это вы?

Он помедлил секунду. Он вдруг подумал, что ему нечего здесь делать, что он попал в царство невинности. Ничего общего с мертвыми проститутками. Но механизм у него внутри уже был запущен.

– Всего пару вопросов, чистая формальность. Еще раз прошу извинить за случившееся.

Он решил не выводить Клемана, допросить его при всех. Об этом ему также придется пожалеть впоследствии.

– Знакома вам эта женщина? – спросил он, показывая фотографию Мондин.

Жереми взглянул украдкой на снимок из-за плеча Клемана, но сразу же отвел глаза.

– Вы тоже можете посмотреть.

Силистри протянул фотографию Жереми.

– Посмотрите и пустите по кругу.

Потом вернулся к Клеману:

– Вы ее не знаете?

Клеман отрицательно помотал головой. Фотография переходила из рук в руки. Никто не знал Мондин. Силистри это не удивило. Превосходный Джулиус щелкнул зубами. Силистри подозрительно глянул в его сторону, потом опять обратился к Клеману:

– А эту?

Он вытащил снимок рыжей американки. Нет, конечно, не в виде вареного трупа. Просто увеличенное фото из ее паспорта, найденного на квартире у ее хозяина.

– Нет, – ответил Клеман, – нет, я ее не знаю… Силистри протянул фотокарточку Жереми:

– Пустите по кругу.

Рыжая малышка прошлась по рукам. Бесполезно. Она участвовала в постановках совсем другого рода.

– А этот снимок, он вам о чем-нибудь говорит? Легкий румянец, появившийся на щеках Клемана, тут же пропал. Силистри уже жалел, что все это затеял. Ничего он здесь не прояснит для своего следствия, это понятно.

– Подумайте хорошенько.

Клеман не мог глаз оторвать от затейливых узоров улиц, сплошь покрывавших безголовый торс Шестьсу, здесь, на снимке у него в руках. Когда Жереми потянулся за фотографией, Клеман судорожно вцепился в нее, не желая отпускать. Силистри приказал:

– Пустите по кругу.

Инспектор все еще спрашивал себя: «Что я здесь делаю?»

– Ну? Так вам это что-нибудь напоминает? «К чему весь этот допрос?»

– Ух ты! Татуировки! – воскликнул Жереми Малоссен. – Это же Бельвиль!

– Узнаете? – настаивал Силистри, не спуская глаз с Клемана.

«В их годы я не играл в театре, где уж там, – охватил инспектора внезапный приступ злобы, – в их годы я угонял тачки. Да, я угонял тачки, но я не фотографировал трупы!»

– Это тело господина Божё, – напирал Силистри. – Шестьсу Белый Снег, если угодно.

Когда он увел свою третью машину, папаша Божё как следует вздул малыша Силистри.

– Зачем вы сделали этот снимок?

Именно та взбучка открыла в Силистри призвание к полицейской работе. Почувствовав внезапную усталость, инспектор завел шарманку закона:

– Статья 225 Уголовного кодекса, — затарабанил он, – параграф 17: любое посягательство на неприкосновенность трупа, каким бы то ни было образом, карается лишением свободы сроком на один год и штрафом в 100 000 франков.

Фотография шла по кругу.

– Зачем вы сделали этот снимок и зачем вы его продали?

Молчание? Неподвижность? Это всё не те слова. Театр статуй – вот подходящее определение.

– А я-то думал, – прибавил он, обращаясь теперь уже ко всему племени Малоссенов, – я-то думал, что вы были ему как семья, единственная семья Шестьсу…