Теперь они уже не могли больше ждать. Юлия торопливо провела руками по бедрам Зигмунда, ища застежку лосин. И уж тут, пока она возилась с крючками, Зигмунд просто оторвал ей пуговицы одним движением и вынул ее из платья, будто из ненужных оберток.

Юлия в ответ рванула его рубашку – и ахнула в восторге, не увидев страшного поцелуя. Свершилось ли чудо или какое-то средство свело страшный след – неважно; на груди Зигмунда не было ничего, кроме легонькой царапины, покрытой засохшей кровью. Юлия в тревоге прильнула к ней губами, но это было больше, чем смог вынести Зигмунд.

Неуловимым движением освободившись от остатков одежды, он опрокинул Юлию на мешки и, подхватив ее под колени, ворвался в ее тело так пылко, что она невольно вскрикнула. Повела бедрами в томительном круговом движении, приподнимаясь… сперва тихонько, вкрадчиво, а потом неудержимо, порывисто, страстно, вступила в этот любовный танец, предназначенный лишь для двоих.

– Как тогда… – услышала Юлия чей-то слабый, томный шепот – и не сразу поняла, что это шепчет она. – Как тогда?

– И даже несравнимо лучше! – отозвался Зигмунд, еще задыхаясь. – О боже мой! Я думал, мельница не выдержит и рухнет!

Он тихонько засмеялся, обнимая Юлию, и она залилась с ним в лад почти беззвучным, блаженным смехом. Они теперь все делали в лад: и утоляли страсть, и смеялись, и думали.

– Да, мне тоже казалось. Я думала, это Вселенная сотрясается, а оказывается, раскачивалась мельница!

– Вот именно, Вселенная! – воскликнул Зигмунд, приподнимаясь. – Мельницу не обрушили, зато грозу разогнали. Смотри!

Юлия чуть изогнулась, повернула голову.

Боже! В низком окне молодой месяц сияет, небо заткано звездами, а вдали, как зеркало, светится тихий Нарев.

– Это сделали мы, – проговорил Зигмунд, погружая взор в ее глаза, и сладостная дрожь пронизала ее до самого сердца. – Мы вместе.

– Я уже говорила тебе сегодня, что люблю тебя? – прошептала Юлия.

Улыбка мелькнула в глазах Зигмунда:

– Ну скажи, скажи!

Жизнь и любовь как дар богов. Отныне и вовеки!