– Ну, говори же! – рявкнула она. – Какое выбрано имя? Он улыбнулся.

– Это был долгий и сложный выбор, ведь отпрыск чистых царских кровей должен иметь могущественное имя, способное защитить от любых опасностей.

– Да, да! Разумеется!

– Девочка будет носить имя Неферура, ваше величество.

Его слова повисли в воздухе. В комнату вдруг словно ворвался порыв холодного ветра, тяжкое, зловонное дыхание прошлого, от которого кровь отлила от лица Хатшепсут, а Нофрет задрожала и украдкой оглянулась на статую бога, однако жрец ничего, казалось, не почувствовал.

Потрясенная, Хатшепсут сделала ему знак приблизиться.

– Повтори имя, которое ты назвал, Ипуиемре, я, кажется, плохо расслышала.

– Неферура, ваше величество. Неферура. Она попробовала еще раз.

– Этого не может быть. Конечно, это могущественное имя, но его сила недобрая, и магия, заключенная в нем, злая. Вы ошиблись.

Жрец оскорбился, хотя и не подал виду.

– Никакой ошибки, ваше величество. Мы много раз вглядывались в знаки. Ее имя Неферура.

– Ее имя Неферура, – безжизненным голосом повторила она за ним. – Очень хорошо. Амон сказал свое слово, и дитя будет носить это имя. Ты можешь идти.

Пятясь, он пошел к выходу, поклонился, стражник распахнул дверь и снова закрыл ее за ним.

Хатшепсут сидела точно в трансе, глядя в пространство перед собой и беспрестанно бормоча имя.

– Пошли Дуваенене к фараону, – наконец приказала она Нофрет, – пусть передаст фараону имя. Сама я не могу идти. Думаю, сегодня мне лучше полежать. Неферура, – медленно произнесла она вновь, пока Нофрет расстилала постель. – Дурное предзнаменование для моей маленькой красавицы. Надо бы послать за чародеем, пусть заглянет в ее будущее.

Но подобное нездоровое любопытство было не в ее характере, она это знала и потому за жрецом Сета не послала.

Тутмос передал с Дуваенене свое официальное согласие с выбором имени, но сам не пришел. Она знала, что он сейчас с Асет в детской малыша Тутмоса. Вытянувшись на боку и положив голову на согнутую в локте руку, Хатшепсут бесцельно глядела в надушенный полумрак своей спальни и думала о своей сестре Неферу-хебит и маленькой газели, которых давно уже не было на свете.

Она так и не встала. Сенмут каждый день приносил ей девочку, она играла с ребенком, прижимала его к себе, улыбалась, но с ложа не поднималась. Ее охватила ужасная усталость, мертвящая, убийственная апатия. День за днем она только и делала, что пила, спала и ела, не покидая надежного убежища своей комнаты. В аудиенц-залах и министерских кабинетах дворца Хапусенеб, Инени и Ахмуз, отец Юсер-Амона, выбивались из сил, пытаясь справиться с растущей горой работы, а Тутмос и Асет охотились, катались на лодках и пировали; суета и беспрестанное мельтешение их рабов и прислуги только раздражали измотанных людей, которые от зари до зари корпели в своих кабинетах.

Сенмут как-то пытался сказать Хатшепсут, что без ее властной руки огромная государственная машина Египта скоро встанет, но та лишь раздраженно велела ему заниматься своими делами и напомнила, что люди не просто так становятся министрами.

Тогда он обратился к Тутмосу, зная, что, кроме фараона, идти больше не к кому, хотя его тошнило при одной мысли о встрече с ним. Время Сенмут выбрал неподходящее. Тутмос, Асет и их маленький сын как раз отплывали в Мемфис поклониться богине Сехмет, так что Сенмуту пришлось говорить с ним среди толпы прихлебателей на ступенях у причала царской барки, которая покачивалась на воде, развернув флаги в ожидании фараона.

Тутмос просто отмахнулся от него.

– Вернусь, тогда и посмотрим, – бросил он, не сводя глаз с Асет, которая, покачивая бедрами, взошла по сходням, обернулась и поманила его к себе.

Сенмут отошел, еле сдерживая беспомощный гнев. А когда Тутмос вернулся, ничего не изменилось, пиры продолжались по-прежнему.

Наконец жарким душным вечером к Хатшепсут отправился Нехези. Он без предупреждения ввалился в покой, где она сидела на постели абсолютно голая, не считая тонюсенькой повязки на бедрах, и вяло перебирала на коленях полузасохшие цветы лотоса; на столике возле кровати стоял пустой винный кувшин. Поклонившись, генерал решительно шагнул к ложу и остановился, глядя на женщину сверху вниз.

– Пора вставать, ваше величество, – не допускающим возражений тоном сказал он. – Дни летят, Египет нуждается в вас.

Она поглядела на него лишенными блеска глазами.

– Как ты попал сюда, Нехези?

– Приказал моему солдату пропустить меня, разумеется.

– Чего ты хочешь?

Он настойчиво склонился над ней.

– Я ничего не хочу, ваше величество, но ваша страна жаждет вновь почувствовать вашу руку. Почему вы лежите здесь, точно больной ребенок? Куда подевался командир царских храбрецов? Я не пойду за вами в бой, нет, пусть хоть тысячи тысяч кушитов соберутся под стенами города!

– Это государственная измена! – На миг в ее голос вернулась былая суровость. – Кто ты такой, черномазый Нехези, чтобы говорить с царицей в таком тоне?

– Я – хранитель вашей царской печати, бесполезного куска железа, который болтается у меня на поясе и уже начинает мне надоедать. Я ваш генерал, чьи солдаты толстеют и бесятся от безделья. Почему вы не встаете?

Она поглядела на могучие черные руки, умоляюще разведенные в стороны, мускулистый торс, спокойное лицо, лучившееся жизненной силой, и обиженно заворочалась под прохладным льном.