– Я редко ошибаюсь, Тутмос, – сказала она.

И тут Хатшепсут вспомнила загадочные слова своего ка. Они обрушились на нее, точно шлепок влажной, холодной простыни по лицу. «Но как отец он победит тебя». У нее перед глазами встали полные, насмешливые губы золотого мальчика, произнесшего эти слова. Комната вокруг словно растворилась, и Хатшепсут снова оказалась холодной ночью в храме, где из последних сил противостояла богу и странному посетителю. Она поднесла ладонь к глазам, потерла их, чувствуя приближение головной боли.

– Как правитель этой страны, я не могу позволить себе роскошь судить о людях поверхностно или легкомысленно, и я говорю тебе: Асет мелочная интриганка.

– Слова! – оскалился Тутмос, трясясь от ярости, которую жена так часто вызывала в нем, и в то же время осознавая собственное бессилие перед лицом ее хладнокровного спокойствия. – Ты просто ревнуешь. Боишься, что через Асет и ее ребенка я столкну тебя с дороги!

Он выпалил это не подумав, и Хатшепсут от всей души рассмеялась, не хуже его зная, что это невозможно.

– Тогда, – пробормотал Тутмос, – зачем тебе так яростно сопротивляться? Я, можно сказать, люблю ее, и, по крайней мере, она всегда там, где мне надо, когда я ее хочу.

– Знаю, знаю, – ответила Хатшепсут мягче, чувствуя всю бесполезность попыток растолковать ему, что врожденная проницательность, обостренная годами, проведенными у власти, подсказывает ей, что Асет опасна. – Тогда женись на ней, и пусть ребенок, которого она носит в своей утробе, станет царским ребенком. Как ты думаешь, это мальчик? Или девочка?

– Вот бы ты повеселилась, если бы вы обе разродились девочками, – кисло ответил фараон. – Тогда у нас было бы две царевны и ни одного царевича – претендента на трон Гора.

– В таком случае, – ответила она с улыбкой, – моя дочь взошла бы по ступеням трона Гора как единственная законная наследница по женской линии.

– Не говори глупостей! Ни одна женщина не может носить двойной венец.

– Я же носила.

– Это совсем другое дело. Ты была регентом, а не фараоном.

– Давай не будем снова затевать старый спор, – сказала она мягко. – У нас еще будет время поторговаться по поводу престолонаследия.

Тутмос поднялся, прямой, точно кол проглотил.

– Никакой торговли не будет, – ответил он. – Я, как фараон, лично назначу своего преемника.

– При условии, что он женится на чистокровной царевне.

– Разумеется. А теперь мне надо идти. Я рад за нас и за Египет, Хатшепсет.

Спасая то, что еще осталось от его достоинства, фараон пошел к выходу, а Нофрет и лекарь простерлись перед ним ниц. У двери он обернулся, желая сказать что-то еще, но передумал, захлопнул рот, точно капкан, и величаво переступил через порог.

Хатшепсут была так занята своими мыслями, что даже не рассмеялась.

– Простая танцовщица. Подумать только! – пробормотала она. Потом отослала лекаря и легла, а Нофрет положила ей на лоб холодную повязку.

Недели не прошло, а весь город уже знал: во-первых, что у Египта скоро будет наследник, и, во-вторых, что Тутмос готовится взять вторую жену; еще через месяц новость распространилась по всему течению Нила от Дельты до Порогов. Египет вздохнул с облегчением. Тутмос был великим фараоном, а его супруга – могущественной правительницей, страна процветала под их властью; но память о чужеземном владычестве была еще слишком свежа в египтянах, делая отвратительной саму мысль о приходе чужеземного царевича, рождение собственного наследника снимало эту проблему.

Однажды вечером Инени пригласил Сенмута, Сенмена, Хапусенеба, Нехези и других чиновников на праздник – вечеринку на его ладье, где все много пили и веселились. Инени больше чем кто-либо другой радовался новости. Он много лет прожил бок о бок с властью и боялся, как бы Хатшепсут, устав ходить с непокрытой головой, не вспылила и не потребовала назад двойной венец. Но теперь, нося ребенка, она терпеливо будет ждать времени, когда власть перейдет к нему. Похоже, она не сомневалась, что ее дитя будет точной копией Тутмоса I, ни больше ни меньше, и была этим вполне довольна.

Хатшепсут заказала статую Таурт, богини рожениц, и поставила ее в углу своего покоя, возле святилища Амона. Погруженная в свои мысли, она подолгу простаивала перед добродушной, улыбающейся бегемотихой, чьи пухлые ручки были сложены поверх нелепо раздутого живота. Теперь царица чаще ездила в свою долину – ее несли на носилках, а глухой раб-нубиец бежал рядом с ярко-алым опахалом в руках, – где подолгу просиживала, как раньше, глядя на свой храм, словно не могла насытиться гармонией стройных колонн и изящных наклонных переходов. Строительство второй террасы близилось к концу, и уже было понятно, каким образом пока отсутствующий переход будет взлетать к квадратному входу в невидимые святилища, увлекая за собой взгляд. Но подходить ближе Хатшепсут по-прежнему отказывалась. Мягкие полупрозрачные платья, которые она скрепя сердце согласилась носить во время беременности, не скрывали новой полноты ее некогда гибкого стана, и срок родин подходил все ближе.