Хатшепсут ласково взглянула на него.

– Она не так красива, как я, – ответила она беспечно, – но очаровательна, для простой танцовщицы, конечно.

– Не знаю, мне она нравится. – Тутмос разозлился. – И я беру ее с собой в Фивы.

– Я не хочу сказать, что она мне не нравится, – ровным голосом заметила Хатшепсут, – хотя, по правде говоря, я нахожу ее слегка… холодноватой, несмотря на весь ее пыл. Но все равно, если она тебе нравится, так бери ее.

Такое немедленное приятие Асет уязвило его. В глубине души он надеялся, что сестра будет хоть немного ревновать.

Но она не ревновала, а спокойно пила вино, на ее загорелом лице играла улыбка, которая вывела его из себя, и он резко встал.

Стоя перед возвышением, на котором сидела царственная чета, Асет ждала, когда ей позволено будет удалиться, и на ее узкой лисьей мордочке играла ленивая полуулыбка. Хатшепсут положила в рот кусочек арбуза.

– Ты уже уходишь, Тутмос? Придешь ко мне в спальню сегодня?

– Нет, не приду! Я… хотя вообще-то не знаю, Хатшепсет. Может, и приду. Да, наверное, приду, раз ты меня зовешь.

Он снова опустился рядом с ней, его рука робко обвилась вокруг ее талии, и улыбка тут же пропала с лица Асет. Тутмос бросил ей украшение, улыбнулся, и, хотя танцовщица поклонилась со всем почтением и вышла из зала так спокойно, что даже Хатшепсут не к чему было придраться, обида и сдерживаемый гнев читались в каждом движении ее оскорблено выпрямленной нагой спины.

«По-моему, она опасна, – сказала себе Хатшепсут, когда рука брата скользнула по ней. – Правда, не знаю чем. А может, дело просто в том, что я слишком долго жила бок о бок с опасностью и теперь собственной тени пугаюсь. Разве Тутмос виноват, что я нахожу его скучным, хотя и приятным?» В ту же секунду она почувствовала, до чего изголодалась по его телу, необъяснимая вспышка страсти охватила ее, и она навалилась на него всей тяжестью, так что он едва не расплескал вино.

– Пойдем отсюда, – зашептала она ему на ухо. – Я так тебя хочу, что даже тошнит.

Изумленный, Тутмос поставил недопитое вино на стол и поднялся на ноги.

– Оставайтесь на своих местах, ешьте, пейте, веселитесь! – обратился он к гостям. Не успели те пасть ниц, а двери зала уже закрылись за ним, и он почти побежал по коридору рука об руку с женщиной, которая нашептывала ему слова, распалявшие страсть. Она даже не повела его в свои покои, но вытащила прямо в сад, где они упали среди густо переплетенных древесных стволов, и он овладел ею быстро и грубо, как солдат овладевает пленной рабыней. Потом они долго лежали на траве, переводя дух, и вслушивались в долетавшие из пиршественного зала звуки музыки, едва слышимые в ночном воздухе.

В Фивы они вернулись через два дня, каждый на своих носилках. Хатшепсут была преисполнена ненависти и отвращения к мужу и самой себе. Город встретил их» с распростертыми объятиями. Прежде чем войти во дворец, царская чета отправилась поклониться Амону, и там, в храме, медленно шагая через огромный зал с лесом колонн, под крышей, возведенной по приказу ее отца, Хатшепсут заметила Сенмута, который стоял с Бенией и Юсер-Амоном. Их взгляды встретились, и он улыбнулся, на его крупных губах и в темных глазах заиграла улыбка, полная такого безоговорочного одобрения и трезвой, спокойной радости, что она улыбнулась в ответ, чувствуя, как ее одновременно охватывают облегчение и мука. Простершись рядом с Тутмосом перед Амоном, Хатшепсут не могла думать ни о чем, кроме похотливых объятий, в которых сплеталась с Тутмосом под деревом, и об улыбке Сенмута, поэтому молитва вышла лихорадочной – она просила у отца защиты, сама не зная от чего.

Потом они сидели перед богом на золотых престолах. Привели нубийца, бросив на пол, провели над ним короткий и жестокий обряд, в конце которого Менена размозжил ему череп позолоченной дубинкой. Давно уже богу не приносили таких жертв, и Тутмосу было явно не по себе, но Хатшепсут и ее генералы бесстрастно наблюдали за происходящим, вспоминая обугленное тело Ваджмоса и свежие могильные холмики в пустыне, где, должно быть, и сейчас роются шакалы.

Когда чернокожее тело перестало подергиваться, Хатшепсут спустилась с трона и встала над умирающим.

– Египет будет жить вечно! – выкрикнула она, и в ответ раздался одобрительный ропот. Хатшепсут переступила через лужу крови, уже начавшей густеть под ее золотыми сандалиями, и вышла на солнце.

Хатшепсут дала Сенмуту и Юсер-Амону знак следовать за собой. Едва придя в свой дворец, она с облегчением опустилась в серебряное кресло, велела им сесть рядом и протянула руку за печатью.

– Случилось ли что-нибудь, что мне следует знать? – спросила она, кладя печать на стол. – Все ли в порядке?

– Все хорошо, – ответил ей Сенмут. – Прибыла дань из Ретенны, Инени велел ее распределить. Ахмуз, визирь Юга, здесь, он привез собранные налоги. Возле храма наполняют закрома бога.

– Хорошо. А как поживает мой храм, Сенмут?

Он улыбнулся:

– Первая терраса закончена, как вы и хотели. Она прекраснее, чем я сам представлял ее, а сейчас готовят место для второй.

Ее глаза загорелись.

– Мы должны сейчас же поехать и посмотреть. Юсер-Амон, благодарю тебя за помощь. Иди к отцу, ибо я слышала, что он болен; а если ему захочется несколько недель отдохнуть, ты справишься с его обязанностями, я уверена. Совсем забыла! Сенмут, я назначила чернокожего Нехези хранителем царской печати. Любые документы, на которых нужно будет поставить печать, неси к нему. Разумеется, только с моего или твоего одобрения. Найди его – он, наверное, на плацу со своими солдатами – и передай ему печать и пояс для нее. И найди ему жилье где-нибудь поблизости. А теперь дай мне искупаться, и мы вместе поедем за реку проведать мою долину. Как мне ее не хватало в этой дали, среди проклятой нубийской пустыни!