— Не тяни. Каждая минута, проведенная здесь, украдена у вечности блаженства. Ты сам себя делаешь беднее. Подумай, есть ли у тебя что-то такое, расстаться с чем жаль? Твоя убогая квартирка? Твоя работа, которую ты ненавидишь? Телевизор? Холодильник? Собака? Вот с этим дерьмом ты не можешь расстаться? — уже кричит он в трубку. — Вот потому-то ты и неудачник, что не можешь послать все это к черту!

Потом он складывает телефон и продолжает заниматься своим делом.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я каждый раз.

И он всегда отвечает одно и то же:

— Мне нужны добровольцы. Я не убийца.

— Это, по-твоему, не убийство? Между прочим, если ты не знаешь, доведение до самоубийства — это преступление.

— Может быть, — пожимает он плечами. — Только доказать его куда сложнее, чем обычное убийство. Есть только один свидетель, который готов дать показания. Но его самого ищет полиция. Так что и он будет молчать.

Он смеется, снимая затвор.

— И потом, ты очень однобоко судишь обо всем. Попробуй посмотреть на проблему шире. Все мы когда-нибудь умрем. Я просто помогаю людям следовать естественному ходу вещей. Что-то вроде катализатора… С той разницей, что без катализатора химическая реакция невозможна, а без меня все равно итог будет тем же. Ну, немного оттянется по времени. Я не палач и не судья. Палач и судья — природа. А я лишь топор. Да и то, если не вдаваться в детали…

— А если вдаваться?

— Для этого тебе нужно снять розовые очки. Помнишь, я говорил тебе о твоих иллюзиях? Они здорово мешают тебе. И другим, кстати, тоже. Я хочу помочь вам всем избавиться от них. Увидеть мир таким, какой он есть. Для этого мне и нужны добровольцы. Это часть плана…

— У тебя есть целый план?

— Конечно, — он с щелчком вставляет вычищенный и смазанный затвор на место.

Шутя прицеливается мне в лоб и говорит:

— Бэнг-бэнг…

А вечером он снова занимается тем, что помогает всяким там Итоси, Дзётаро, Кацухико, Норико, Рейко, Юкико, Синтаро и Риэ, которые приходя в группу лишаются своих имен и становятся Номером Один, Номером Два, Номером Сорок Шесть, решиться на попытку суицида. Надо сказать, в его группах большая текучесть. Старожилов мало, очень мало. В среднем, по моим подсчетам, человеку хватает пяти-шести сеансов. Тем, у кого тяжелая реактивная депрессия, достаточно прийти к Такэо один раз. И все проблемы решаются сами собой.

— Я врач, — говорит он мне. — Я избавляю людей от боли. Почему ты не хочешь признать их право на избавление?

— Убийство остается убийством, как его ни назови.

— Мы можем спорить до бесконечности. Ты слишком туп, чтобы понять меня.

— Ну, да, конечно…

— Скажи лучше, что ты видел тогда в окне? У тебя галлюцинации?

— Не твое дело.

— Я могу тебе помочь…

— Так же, как помогаешь тем ребятам в группе?

— Нет, серьезно. Разве ты не хочешь избавиться от своих страхов?

— Не твое дело, — повторяю я.

— То, что ты видел… Твой страх… Это часть тебя. Какая-то жестоко подавленная сознанием часть. Подумай об этом. Если хочешь от страха избавиться, ты должен приблизиться к нему. Чем дольше бегаешь от него, тем он больше. Если бы ты сказал мне, что именно пугает тебя, я смог бы точнее указать направление поиска…

Я молча встаю и выхожу из гостиной. Поднимаюсь на второй этаж в свою комнатушку и ложусь на узкую кровать. Кто-то скажет, что я в тупике. И я с ним соглашусь.

Так проходит неделя. За ней еще одна. Каждый новый день — точная копия предыдущего. Время в этом доме остановилось. Где-то там, в другом мире, жизнь идет своим чередом. Люди ходят на работу, радуются успехам детей в школе, напиваются, получают повышение по службе, ходят в кинотеатры, экономят деньги, к чему-то стремятся, чего-то ждут, от чего-то убегают. Здесь, словно на огромной глубине, вязкая тишина, мрак и полное отсутствие движения.

Я все реже выхожу из комнаты. Исключение — вечера, когда мы с Такэо отправляемся на очередное собрание группы. Зачем я хожу туда — не знаю. Мне все кажется, что вот-вот смогу что-то сделать. Смогу как-то его остановить. У меня нет никакого плана, нет никакой идеи. Но просто сидеть в своей комнате, когда он отправляет очередного парня вскрывать себе вены, я не могу. Я хожу с ним на эти чертовы собрания и жду, не подвернется ли шанс все исправить. В общем, то же бездействие но с другим, более приемлемым для совести названием — ожидание. Но кто знает, вдруг действительно у меня будет шанс?…

Иногда с нами ходит Юрико. Она сидит вместе со мной за пределами освещенного круга, в полутемном углу и просто слушает откровения потенциальных самоубийц. Лицо у нее при этом отсутствующее. Лишь когда в разговор вступает Такэо, она немного оживает. Ровно настолько, чтобы достать из кармана пилку для ногтей и начать полировать ногти.

Что-то с ней не так, понятно. Но вот что именно? На этот вопрос я ответить не могу. Зомбирование — вот первое, что приходит на ум. Улучив момент, когда мы остаемся в гостиной дома одни, я спрашиваю у нее:

— Отец хоть знает, что ты жива и здорова?

— Да, — неохотно отвечает она. — Я ему звонила. Все в порядке.

— Почему ты не сообщила мне, что встретилась с Такэо? Я поднял на ноги полицию, сам чуть с ума не сошел… Неужели было так трудно позвонить или написать?

— Нет, не трудно.

— Тогда почему?

— Такэо просил этого не делать.

В ее голосе не больше жизни, чем в рыбе, вытащенной из кипятка.

— Какого черта, Юрико? Я думал, что мы с тобой друзья. Ты сама говорила. Друзья так не поступают.