Надо мной жестоко подшутили: родителей дома нет. Я воскресным днем проехал миллион остановок на метро, потом восемь лет ждал автобуса, да еще по говенному ящику показывают эту сраную «Женевьеву» – и на тебе, дома никого! Они даже не удосужились позвонить и сказать, что уходят, – хотя, впрочем, я им тоже не позвонил. Будь я склонен жалеть себя, а я ой как склонен, я бы посчитал это злой насмешкой судьбы: в кои-то веки тебе необходимо побыть с родителями, а они куда-то запропастились.

Но только я поворачиваюсь идти обратно к автобусной остановке, как в доме напротив открывается окно, из него высовывается моя мать и кричит:

– Роб! Роберт! Иди сюда!

Я не знаю хозяев этого дома и никого из людей, которых, как выясняется, в доме полным-полно.

– Что за повод?

– Дегустация вина.

– Не папиного домашнего?

– Нет. Настоящего вина. Сегодня – австралийского. Мы с соседями устраиваем ее в складчину и зовем специалиста, который нас просвещает.

– Я и не знал, что тебя интересует вино.

– Еще как интересует. А твой отец его просто обожает.

Конечно обожает. А наутро после дегустации он будет совершенно невыносимым – не из-за отравленного перегаром дыхания, не из-за заплывших покрасневших глаз, не из-за дрожи в членах, а потому, что накануне он заглотил слишком много новых фактов. Полдня он будет кормить окружающих ненужными им сведениями. Отец на другом конце комнаты беседует с мужчиной в деловом костюме. Его собеседник, надо полагать, и есть приглашенный специалист; на лице специалиста застыла безысходность. Заметив меня, отец всем своим видом изображает, как он потрясен моим появлением, но беседы не прерывает.

Комната полна незнакомого мне народу. Я пропустил начало собрания, когда происходила собственно дегустация и выступал специалист; дегустация уже успела перейти в целеустремленное потребление напитка, и хотя то там, то тут я замечаю, как кто-нибудь смакует вино, а потом несет какую-то чушь, большинство залпом заливает эту дрянь себе в глотку. Я ожидал другого. Думал застать здесь атмосферу тихой грусти, а не шумную гулянку; я ехал за одним – за неопровержимым доказательством того, что, как ни мрачна и пуста моя жизнь, жизнь в Уотфорде еще мрачнее и пустее. Но опять незадача. Ни-ч-чего не получается, как говаривал Кэтуизл. [56] Жизнь в Уотфорде мрачна, тут не поспоришь; но она мрачна и насыщенна. Кто дал моим родителям право в воскресенье ни с того ни с сего идти тусоваться?

– Мам, а сегодня «Женевьева» по телику.

– Знаю. Она запишется.

– И давно вы купили видеомагнитофон?

– Да уж несколько месяцев как.

– Вы мне не говорили.

– А ты и не спрашивал.

– То есть я должен делать это каждую неделю? Звонить и спрашивать, не приобрели вы новых товаров длительного пользования?

К нам подплывает огромных размеров дама, облаченная в некое подобие желтого восточного халата.

– Вы, должно быть, Роберт?

– Угу, Роб. Здрасьте.

– Меня зовут Ивонн. Я – хозяин этого дома. Вернее, хозяйка. – Она как безумная смеется, непонятно над чем. Уж нет ли где-нибудь поблизости Кеннета Мора? [57] – Если не ошибаюсь, вы работаете в индустрии звукозаписи?

Я смотрю на мать, а она смотрит в сторону.

– Не совсем. У меня магазин пластинок.

– Ах так… Но это ж практически одно и то же. – Она снова смеется, и я бы рад списать ее странности на выпитое вино, но боюсь, дело не только в нем.

– Да-да, вы правы. А девушка, у которой вы берете напрокат видеокассеты, трудится в киноиндустрии.

– Роб, тебе дать ключи? Можешь пойти домой и поставить чайник.

– Конечно, давай. А то, не дай бог, придется остаться здесь и развлекаться дальше.

Ивонн бормочет что-то невразумительное и отплывает от нас. Уж больно моей матери нравится, что я оказался не в своей тарелке, но и, несмотря на это, мне становится немножко неудобно.

– Я так и так собиралась попить чаю.

Она идет поблагодарить Ивонн, и та, по-куриному склонив голову набок, смотрит на меня грустным взглядом; мать явно рассказывает ей про Лору, чтобы как-то объяснить мою неучтивость. А мне все равно. Быть может, Ивонн пригласит меня на следующую дегустацию.

Мы приходим домой и смотрим конец «Женевьевы».

Отец появляется где-то через час. Он изрядно накидался.

– Собирайтесь, мы все идем в кинотеатр, – говорит он.

Это уже чересчур.

– Пап, ты же не одобряешь, когда ходят в кинотеатр.