Луна и его подруга здили по Голландіи, по Бельгіи, потомъ поселились въ Германіи, постоянно перезжая отъ одной группы товарищей къ другой, разными способами зарабатывая средства для жизни, съ той легкостью приспособленія, которая отличаетъ международныхъ революціонеровъ; вс они скитаются по міру безъ денегъ, терпя лишенія, но всегда находятъ въ трудныя минуты братскую руку, которая помогаетъ имъ стать на ноги и двинуться дальше въ путь.

Посл восьми лтъ такой жизни подруга Габріэля умерла отъ чахотки. Они были въ это время въ Италіи. Оставшись одинъ, Луна впервые понялъ, какой опорой была для него подруга его жизни. Онъ забылъ на время свои политическіе интересы и оплакивалъ Люси, безъ которой жизнь его стала пустой. Онъ любилъ ее не такъ пылко, какъ любятъ въ его годы, но ихъ сроднила общность идей, общія невзгоды, и съ годами у нихъ сдлалась какъ бы одна общая воля. Кром того, Габріэль чувствовалъ себя состарившимся раньше времени вслдствіе трудной, тревожной жизни. Въ разныхъ городахъ Европы его сажали въ тюрьму, подозрвая въ сообщничеств съ террористами. Полиція много разъ жестокимъ образомъ избивала его. Ему становилось труднымъ путешествовать по Европ, потому что его фотографическія карточки, вмст съ портретами многихъ его товарищей, находились у полиціи всхъ странъ. Онъ былъ бродячей собакой, которую отовсюду гнали палками.

Габріэль не мог къ тому же жить одинъ, посл того какъ привыкъ видть около себя добрые голубые глаза подруги, слышать ея тихій ласковый голосъ, поддерживавшій въ немъ духъ въ трудныя минуты; онъ не могъ выдержать жизни на чужбин посл смерти Люси. Въ немъ проснулась пламенная тоска по родин, ему страстно захотлось вернуться въ Испанію. Онъ вспомнилъ о своихъ братьяхъ, точно прилпившихся къ стнамъ собора, равнодушныхъ ко всему, что происходитъ во вншнемъ мір; они уже перестали даже освдомляться о немъ, забыли его.

Габріэль ршилъ хать въ Испанію, точно боясь умереть на чужбин. Товарищй предложили ему завдывать типографіей въ Барцелон, но, прежде чмъ похать туда, ему хотлось пробыть нсколько дней въ Толедо. Онъ возвращался туда сильно состарившимся, хотя ему еще не было сорока лтъ, съ знаніемъ четырехъ или пяти языковъ, и бдне, чмъ ухалъ изъ дому. Онъ зналъ, что старшій братъ, садовникъ, умеръ, и что его вдова жила вмст съ сыномъ въ маленькомъ чердачномъ помщеніи вь верхнемъ монастыр и стирала блье на канониковъ. Эстабанъ отнесся къ нему посл долгаго отсутствія съ такимъ же восхищеніемъ, съ какимъ относился, когда Габріэль былъ еще въ семинаріи. Онъ очень интересовался путешествіями брата и созвалъ всхъ жителей верхняго монастыря послушать этого человка, который исходилъ весь міръ изъ конца въ конецъ. Въ своихъ разспросахъ Эстабанъ сильно путался въ географіи, такъ какъ зналъ въ ней только два дленія – на страны, обитаемыя католиками, и страны, гд живутъ еретики.

Габріэль чувствовалъ жалость къ этимъ людямъ, прозябающимъ на одномъ и томъ же мст, не интересуясь ничмъ, что происходитъ за стнами собора. Церковь казалась ему огромной развалиной – какъ бы щитомъ животнаго, нкогда сильнаго и мощнаго, но которое уже умерло боле ста лтъ тому назадъ. Тло его истлло, душа испарилась, и отъ него не осталось ничего, кром этого вншняго щита, подобно раковинамъ, которыя геологи находятъ при раскопкахъ и по строенію которыхъ они стараются опредлить, каково было тло существъ, жившихъ въ нихъ. Глядя на церковные обряды, которые его прежде волновали, онъ чувствовалъ желаніе протестовать, крикнуть священникамъ, чтобы они ушли, потому что время прошло, вра умерла, и что если люди приходятъ еще въ храмы, то только по традиціи и изъ страха передъ тмъ, что скажутъ другіе.

Въ Барцелон, куда Габріэль похалъ изъ Толедо, жизнь его превратилась въ водоворотъ борьбы и преслдованій. Товарищи относились къ нему съ большимъ уваженіемъ, видя въ немъ друга великихъ борцовъ "за идею", человка, объздившаго всю Европу. Онъ сдлался однимъ изъ самыхъ видныхъ революціонеровъ. He было ни одного митинга безъ участія товарища Луны. Его природный даръ краснорчія, обращавшій на себя вниманіе уже въ семинаріи, проявлялся съ огромнымъ блескомъ въ революціонныхъ собраніяхъ, опьяняя толпу въ лохмотьяхъ, голодную и жалкую, которая вся дрожала отъ возбужденія, слушая, какъ онъ описывалъ грядущее райское устройство жизни, когда не будетъ ни собственности, ни пороковъ, ни привилегированныхъ классовъ, когда работа будетъ наслажденіемъ и не будетъ другой религіи, кром науки и иекусства. Нкоторые слушатели, самые скептическіе, снисходительно улыбались, слушая, какъ онъ возмущался насиліемъ и проповдывалъ пассивное сопротивленіе, которое должно привести къ полной побд. Онъ казался имъ идеологомъ,- но его всетаки ходили слушать, считая его рчи полезными для дла. Пусть онъ говоритъ, а они, люди дла, сумютъ уничтожить безъ рчей это ненавистнве общество, глухое къ голосу истины.

Когда начались взрывы бомбъ на улицахъ, товарищъ Луна былъ пораженъ боле всхъ другихъ неожиданной для него катастрофой; однако, его же перваго посадили въ тюрьму въ виду популярности его имени. О, эти два года, проведенные въ крпости Монхуихъ! Они глубоко ранили душу Габріэля, и эта неизлечимая рана раскрывалась при малйшемъ воспоминаніи о томъ времени.

Общество обезумло отъ страха, и ради самообороны стало попирать вс законы совсти и человческаго достоинства. Въ культурной стран воскресло правосудіе варварскихъ временъ. Расправу съ революціонерами перестали доврять суду, который могъ бы оказаться слишкомъ совстливымъ для этого. Революціонеровъ отдавали въ руки полиціи, которая, съ одобренія высшихъ властей, возобновила систему пытокъ.

Габріэль помнилъ стрзшную ночь, когда вдрутъ въ его каземат показался свтъ. Вошли люди въ полицейскихъ мундирахъ, схватили Габріэля и повели вверхъ по лстниц въ помщеніе, гд ждали другіе люди, вооруженные огромными палками. Молодой человкъ въ мундир полицейскаго офицера, креолъ, съ сладкимъ голосомъ, съ небрежными, лнивыми дврженіями, сталъ допрашивать его о террористическихъ покушеніяхъ, происходившихъ въ город за нсколько мсяцевъ до того. Габріэль ничего не зналъ, ничего не видлъ. Можетъ быть, террористы были изъ числа его товарищей, но онъ жилъ въ своихъ мечтахъ и не видлъ, что вокругъ него готовились акты насилія. Его отрицательные отвты раздражали полицейскихъ. Сладкій голосъ креола дрожалъ отъ гнва, и вдругъ вся шайка накинулась на него съ ругательствами и проклятіями, и началась охота за несчастной жертвой по всей комнат. Удары сыпались на Габріэля куда попало – на спину, на ноги, на голову. Нсколько разъ, когда преслдователи вталкивали его въ уголъ, онъ выскакивалъ у нихъ изъ рукъ и отчаяннымъ прыжкомъ, наклонивъ голову, перебгалъ въ противоположный уголъ. Но удары продолжали сыпаться на него со всхъ сторонъ. Минутами отчаяніе придавало ему силу, и онъ бросался на своихъ мучителей, съ намреніемъ вцпиться зубами въ кого сможетъ. Габріэль хранилъ на память пуговицу отъ полицейскаго мундира, которая осталась у него въ рук посл одной изъ этихъ послднихъ вспышекъ угасаюіцихъ силъ.

Когда, наконецъ, мучители его устали, ничего не добившись отъ него, его отвели обратно въ казематъ и забыли тамъ. Онъ питался сухимъ хлбомъ и страдалъ отъ жажды еще боле, чмъ отъ голода. Вначал онъ молилъ изнемогающимъ голосомъ, чтобы ему дали напиться, потомъ пересталъ просить, зная, какой будетъ отвтъ. Ему предлагали дать сколько угодно воды, если онъ выдастъ имена виновниковъ покушеній. Все время ему приходилось длать выборъ между голодомъ и жаждой. Боясь терзаній жажды, онъ бросалъ на полъ, какъ отраву, пищу, которую ему давали, потому что она была пропитана солью и усиливала жажду. У него начался бредъ, какъ у погибающихъ при кораблекрушеніи, которые грезятъ о прсной вод среди соленыхъ волнъ. Ему снились прохладные ключи, и онъ высовывалъ языкъ, прюводилъ имъ по стнамъ каземата, думая, что погружаетъ его въ воду, и съ ужасомъ приходилъ въ себя. Разумъ его начиналъ мутиться отъ пытокъ; онъ ползалъ на четверенькахъ и стукался головой объ дверь, самъ не зная зачмъ.