Его мучители какъ будто забыли о его существованіи. Они заняты были допросами новыхъ заключенныхъ. Сторожа молча приносили ему пищу, и проходили меяцы, въ теченіе которыхъ никто не заходилъ къ нему въ казематъ. Иногда ночью до него доходили, несмотря на толщину стнъ, рыданія и стоны изъ сосдней камеры. Однажды утромъ его разбудили нсколько ударовъ грома, очень удивившіё его, потому что въ это время сквозь узкое окно пробивался лучъ солнца. Подслушавъ, что говорили сторожа у его дверей, онъ понялъ, въ чемъ дло. Въ это утро разстрляли нсколькихъ заключенныхъ.

Луна ждалъ смерти, какъ единственной возможности избавленія отъ мукъ. Ему хотлось поскоре покончить съ этимъ призракомъ жизни въ каменномъ мшк, среди физическихъ страданій и страха передъ жестокостью тюремщиковъ. Его желудокъ, ослабленный лишеніями, часто не могъ принимать пищи, и онъ отворачивался съ гадливостью отъ миски съ отвратительной дой, которую ему приносили. Долгая неподвижность, отсутствіе воздуха, плохая и недостаточная пища довели его до смертельнаго истощенія и малокровія. Онъ постоянно кашлялъ, чувствовалъ стсненіе въ груди при дыханіи, и нкоторыя медицинскія знанія, которыя онъ пріобрлъ въ своемъ стремленіи все знать, не оставляли ему никакого сомннія, что онъ кончитъ, какъ бдная Люси.

Посл полутора года предварительнаго заключенія, онъ предсталъ на военный судъ вмст съ цлой группой обвиняемыхъ, въ томъ числ стариковъ, женщинъ и мальчиковъ. У всхъ были исхудалыя, блдныя, вздутыя лица и испуганное выраженіе глазъ – обычное слдствіе долгаго одиночнаго заключенія. Габріэль искренно хотлъ, чтобы его приговорили къ смерти. Когда прочли длинный списокъ обвиняемыхъ и названо было имя Луны, судьи свирпо взглянули на него. Этотъ обвиняемый былъ теоретикъ. По показаніямъ свидтелей выяснено было, что онъ не принималъ непосредственнаго участія въ террористическихъ дйствіяхъ и даже возставалъ противъ насилія въ своихъ рчахъ,- но все же извстно было, что онъ – одинъ изъ главнйшихъ анархическихъ агитаторовъ, и что онъ произносилъ часто рчи во всхъ рабочихъ обществахъ, посщаемыхъ виновниками покушеній.

Габріэль провелъ еще много мсяцевъ посл того въ одиночномъ заключеніи. По намекамъ сторожей онъ могъ приблизительно слдить за колебаніями въ ршеніи его судьбы. To онъ думалъ, что его сошлютъ вмст съ товарищами по несчастью на каторгу, то ждалъ немедленнаго освобожденія, а то, по другимъ слухамъ, полагалъ, что предстоитъ массовый разстрлъ, и что онъ въ числ осужденныхъ.

Черезъ два года его, наконецъ, выпустили вмст съ другими, осужденными на изгнаніе. Габріэль вышелъ изъ тюрьмы худой и блдный, какъ тнь. Онъ шатался отъ слабости, но забылъ о своемъ состояніи отъ жалости къ другимъ товарищамъ, еще боле бопьнымъ, чиъ онъ, съ видимыми знаками пытокъ и варварскихъ издвадельствъ. Возвращеніе на свободу воскресило въ немъ его прежнюю мудрую жалость къ людямъ и готовность простить всмъ. Наиболе неистовые изъ его товарищей готовились похать въ Англію и измышляли планы мести за свои страданія. А Луна, напротивъ того, говорилъ, что нужно жалть слпыя орудія обезумвшаго отъ страха общества. Эти исполнители чужой воли думали вдь, что они спасаютъ свою родину, карая тхъ, кого они считаютъ преступниками.

Климатъ Лондона оказалъ плохое дйствіе на здоровье Габріэля. Его болзнь обострилась, и, по прошествіи двухъ лтъ, ему пришлось переселиться на континентъ, несмотря на то, что Англія съ ея абсолютной свободой была единственной страной, гд онъ могъ жить спокойно.

Существованіе его сдлалось ужаснымъ. Онъ превратился въ вчнаго странника, котораго полиція гнала съ мста на мсто, сажала въ тюрьму или изгоняла по самому ничтожному подозрнію. Среди культурной Европы онъ принужденъ былъ вести существованіе средневковыхъ бродягъ. При его физической слабости это сдлалось невыносимымъ. Болзнь и жажда успокоенія побудили его вернуться въ Испанію, гд стали относиться снисходительно къ энигрантамъ. Въ Испаніи все забывается, и хотя власти тамъ боле жестоки и произволъ сильне, чмъ въ другихъ странахъ, но зато тамъ, по природной инертности, не упорствуютъ въ преслдованіяхъ.

Больной, безъ средствъ, безъ возможности найти работу въ типографіяхъ, гд хозяева боялись его, Габріэль впалъ въ нужду и долженъ былъ обращаться за помощью къ товарищамъ. Такъ онъ бродилъ по всему полуострову, прячась отъ полиціи и прося помощи у своихъ.

Онъ палъ духомъ, чувствуя себя побжденнымъ. Онъ не могъ боле продолжать борьбу. Ему оставалось ждать смерти, но и смерть медленно приближалась на его зовъ. Тогда онъ вспомнилъ о своемъ брат, единственномъ близкомъ существ, которое осталось у него на свт.

Онъ вспомнилъ безмятежную жизнь семьи въ верхнемъ монастыр, промелькнувшую передъ его взорами, когда онъ былъ въ послдній разъ въ Толедо, и ршилъ искать тамъ послдняго убжища.

Вернувшись въ Толедо, онъ увидлъ, что и въ этотъ тихій уголокъ прокралось горе, и что прежнее безмятежное благополучіе семьи нарушено. Но все же соборъ, безучастный къ несчастіямъ людей, стоялъ непоколебимо, и подъ его снью Габрізль надялся умереть спокойно, скрывшись отъ всхъ преслдователей – и оставивъ за порогомъ свои мятежныя мысли и желанія, которыя навлекли на него ненависть общества.

Ему хотлось не думать, не говорить, сдлаться частью этого мертваго міра, уподобиться камню стнъ – и онъ вдыхалъ съ наслажденіемъ усыпляющій запахъ ветхости, который шелъ отъ древнихъ стнъ.

Каждое утро, когда Габріэль выходилъ на разсвт изъ квартиры брата, чтобы погулять по галлере верхняго монастыря, первый, кого онъ встрчалъ, былъ всегда донъ Антолинъ, "Серебряный Шестъ". Онъ былъ въ нкоторомъ род губернаторомъ толедскаго собора, власти котораго подчинены были вс служители недуховнаго званія; онъ завдывалъ также мене значительными работами въ собор и наблюдалъ за порядкомъ въ самой церкви и въ верхнемъ монастыр; такимъ образомъ, по милости кардинала архіепископа, онъ былъ какъ бы алькадомъ этого маленькаго населенія.