Донъ Антолинъ разсмялся.

– Теперь я совсмъ тебя не понимаю, Габріэль. Я возмущался твоими словами и думалъ, что ты, какъ многіе другіе, жаждешь революціи и водворенія республики, которая отниметъ у насъ все. А ты, оказывается, всмъ не доволенъ. Я радъ. Ты не страшный врагъ – ты слишкомъ многаго требуешь. Ho послушай, неужели ты дйствительно думаешь, что Испанія теперь еще въ такомъ же дикомъ состояніи, какъ въ т вка, о которыхъ ты говоришь? Я все слышу о желзныхъ дорогахъ, фабрикахъ и заводахъ, наполняющихъ города и возвышающихся высоко надъ колокольнями церквей къ радости нечестивыхъ.- Прогрессъ, конечно, есть,- пренебрежительно отвтилъ Габріэль.- Политическія революціи привели Испанію въ связь съ Европой, и потокъ захватилъ и насъ,- какъ онъ захватилъ дикія племена Азіи и Америки. Но мы идемъ слдомъ за другими, безъ всякой иниціативы, плывемъ по теченію, въ то время какъ сосди, боле сильные, плывутъ впереди насъ. Въ чемъ результаты прогресса въ Испаніи? Наши желзныя дороги, очень плохія, принадлежатъ иностранцамъ; промышленность, въ особенности самое главное – металлургія – тоже въ рукахъ иностранныхъ капиталистовъ. Національная промышленность прозябаетъ подъ гнетомъ варварскаго протекціонизма и не находитъ поддержки капитала. Въ деревняхъ деньги все еще прячутъ въ потаенномъ мст, а въ городахъ ихъ отдаютъ, какъ прежде, въ ростъ, не употребляя на живое дло. Наиболе смлые покупаютъ государственныя бумаги, а правительство продолжаетъ растрачивать государственные доходы, зная, что всегда найдетъ у кого занимать деньги и гордясь кредитомъ, какъ доказательствомъ своего богатства.

Милліоны гектаровъ земель пропадаютъ безъ правильнаго орошенія. Обработка неорошенныхъ земель – у насъ единственный родъ земледлія, и въ этомъ сказывается фанатизмъ, вра въ молитвы и небесныя воды, а не въ плодотворный трудъ рукъ человческихъ. Рки высыхаютъ лтомъ, а когда он наполняются зимой, то наступаютъ губительныя наводненія. Есть достаточно камня для построекъ церквей, но нтъ – для плотинъ и бассейновъ. Воздвигаютъ колокольни и въ тоже время истребляютъ лса, которые привлекали бы дождь.

Но самая ужасная язва нашего земледлія – рутинность крестьянъ, отвергающихъ всякіе научные пріемы во имя старыхъ традицій. "Минувшія времена – самыя благодатныя; такъ воздлывали землю мои предки – такъ буду воздлывать ее и я". Невжество возводится въ національную гордость. Въ другихъ странахъ разсадниками прогресса являются школы и университеты,- у насъ же они создаютъ интеллигентный пролетаріатъ, который гонится только за мстами и не желаютъ никакихъ реформъ. Учатся, чтобы имть дипломъ, обезпечивающій заработокъ, а не для того, чтобы пріобртать знанія. Профессора и ученые, большею частью – адвокаты или доктора, занятые своей профессіей и не интересующіеся наукой. Они читаютъ лекціи по часу въ день, повторяя, какъ фонографы, то, что читали за годъ до того, а потомъ возвращаются къ своимъ процессамъ и къ своимъ больнымъ, равнодушные къ тому, что пишется посл ихъ вступленія въ должность. Вся испанская наука – изъ вторыхъ рукъ, все переведено съ французскаго, да и эти переводы мало кто читаетъ, довольствуясь учебниками, читанными въ дтств, и знакомясь съ завоеваніями европейской мысли по газетамъ; вс заняты практическими интересами; студенты абсолютно не развиты; ихъ отрываютъ отъ дтскихъ игрушекъ, чтобы послать обучаться практическимъ знаніямъ, и посл короткаго ученья они становятся нашими управителями, законодателями и юристами. Разв это не смшно?

Габріэль не смялся, но донъ Антолинъ и другіе восторженно внимали его словамъ. Старику священнику были пріятны всякіе нападки на современность, и онъ выразилъ одобреніе Габріэлю.

– Бдовый ты!- сказалъ онъ Габріэлю.- Никому спуску не даешъ.

– Наша страна обезсилена,- сказалъ Габріэпь.- Въ другихъ странахъ сохраняютъ остатки старины, берегутъ ихъ и облегчаютъ къ нимъ доступъ, a y насъ, гд процвтали вс виды европейскаго искусства,- римское, мавританское,- все гибнетъ отъ недостаточнаго присмотра. Народъ уничтожаетъ драгоцннйшіе памятники старины. Вся Испанія – запыленный и запущенный музей со старымъ хламомъ, не привлекающимъ даже туристовъ. Даже развалины у насъ развалились!

Донъ Мартинъ, молодой священникъ, молча глядлъ въ глаза Габріэлю, и въ его глазахъ свтился восторгъ. Другіе слушали, опустивъ голову, зачарованные смлостью рчей, прозвучавшихъ въ церковныхъ стнахъ. Одинъ донъ Антолинъ улыбался; его забавляли слова Габріэля, хотя онъ былъ увренъ въ ихъ явной нелпости. Становилось уже темно, солнце зашло, и Марикита стала звать дядю домой.

– Сейчасъ, сейчасъ, иду,- сказалъ донъ Антолинъ,- я только еще долженъ ему что-то сказать.

– Послушай,- сказалъ онъ,- обращаясь къ Габріэлю:- ты вотъ все такъ осуждаешь. Испанская церковь, развалившаяся отъ старости по твоимъ словамъ, обднла; но и этого теб мало. Какое же ты предлагаешь средство, чтобы поправить дло? Скажи намъ, и потомъ пойдемъ домой. Становится холодно.

Онъ посмотрлъ на Габріэля, улыбаясь съ отеческимъ сожалніемъ, глядя на него какъ на ребенка…

– Увы,- отвтилъ Габріэль,- я не знаю средства. Насъ можетъ исцлить только научный прогрессъ. Вс народы шли одинаковымъ путемъ; сначала они властвовали мечемъ, потомъ ихъ сила опиралась на вру, а затмъ уже на науку. Нами владли воины и духовенство. Но мы остановились на порог современной жизни, не ршаясь обратиться къ наук, которая могла бы насъ спасти. Испанія слишкомъ отдалилась отъ свта науки, который доходитъ до насъ только въ холодныхъ, слабыхъ отблескахъ. Мы слишкомъ горли врой, и теперь обезсилли, какъ люди, испытавшіе серьезную болзнь въ ранней юности и навсегда оставшіеся безсильными, осужденные на преждевременную старость.

– Знаемъ мы,- сказалъ донъ Антолинъ, направляясь къ дверямъ своей квартиры.- Наука… о ней постоянно говорятъ въ такихъ случаяхъ… Нтъ, лучшая наука – это любить Бога. До свиданья.

– До свиданья, донъ Антолинъ. Но не забывайте вотъ чего: мы никогда не выходили изъ-подъ власти вры и меча. To вра, то мечъ управляли нами. А никогда не было рчи о наук. Она никогда не властвовала въ Испаніи хотя бы одн сутки.

Посл этой бесды Габріэль сталъ избгать разговоровъ съ дономъ Антолиномъ, раскаиваясь въ своей неосторожности: онъ понялъ, что ему опасно высказывать свои убжденія; онъ боялся, что его выгонятъ и изъ собора, и что еиу снова придется скитаться безъ пристанища. Зачмъ бороться противъ неискоренимыхъ предразсудковъ? Зачмъ напрасно кружить головы горсти соборныхъ служителей? Обращеніе нсколькихъ существъ, привязанныхъ къ прошлому, какъ улитки къ скал, не можетъ содйствовать духовному освобожденію человчества.

Эстабанъ, который пересталъ угрюмо молчать, какъ въ первое время посл прізда Саграріо, тоже совтовалъ ему быть осторожнымъ, потому что донъ Антолинъ призвалъ его и сталъ освдомляться, откуда у Габріэля взялись такія опасныя мысли. У него прямо дьявольскія мысли, говорилъ онъ, и онъ спокойно высказываетъ ихъ въ собор, точно тутъ одинъ изъ тхъ нечестивыхъ клубовъ, которые развелись заграницей. Откуда это твой братъ набрался всего этого? Никогда я ни отъ кого не слышалъ подобныхъ ересей… Онъ общалъ не поднимать скандала, въ виду того, что онъ былъ гордостью семинаріи, и особенно въ виду его болзненнаго состоянія, понимая, что было бы безчеловчно выгнать его изъ собора; но онъ требовалъ, чтобы больше такіе "митинги" не повторялись въ стнахъ собора, и чтобы онъ не развращалъ служащихъ. Живя гостемъ въ собор, не благородно подтачивать его основы.