– Богъ,- сказалъ онъ,- это все, что насъ окружаетъ, также какъ мы сами. Это жизнь, которая со всми своими превращеніями, какъ бы постоянно умираетъ и постоянно возрождается. Богъ – это та безпредльность, которая насъ пугаетъ своей непостижимостью. Это матерія, которая одухотворяется силой, составляющей ея сущность и неразрывна съ нею. Словомъ, Богъ – это міръ съ человкомъ включительно. Но если вы меня спрашиваете, что такое тотъ мстительный и своевольный Богъ, который извлекъ изъ небытія вселенную, который управляетъ нашими дйствіями и хранитъ наши души, то этого Бога вы напрасно стали бы искать въ глубинахъ безпредльности; онъ измышленіе нашего разума и когда люди придумали его, земля уже существовала милліоны лтъ.

На вс дальнйшіе вопросы Габріэль отвчалъ тоже отрицательно; все, что слушатели его чтили до сихъ поръ, онъ назвалъ ложью – но они уже были такъ охвачены его вліяніемъ, такъ врили ему, что его отрицаніе стало для нихъ закономъ. Въ эту ночь, подъ праздникъ Тла Господня, бесда на вышк древняго собора разрушила въ душахъ наивно-врившихъ людей все, что ихъ связывало съ общественнымъ и религіознымъ строемъ родины ихъ духа – толедскаго собора.

Рано утромъ на слдующій день Габріэль, выйдя на галлерею верхняго монастыря, увидлъ дона Антолина, который раскладывалъ свои книжечки съ билетами для обзора храма и поврялъ ихъ.

– Сегодня великій день,- сказалъ Габріэль желая польстить дону Антолину.- У васъ будетъ хорошій сборъ: прідутъ иностранцы.

Донъ Антолинъ пристально посмотрлъ на Габріэля, сомнваясь въ его искренности и потомъ отвтилъ довольнымъ тономъ:

– Да, праздникъ, кажется, будетъ удачный… Намъ очень нужны деньги. Ты вотъ радуешься нашей бд и можетъ быть доволенъ. Мы такъ бдны, что нечмъ покрыть расходы по празднику.

Донъ Антолинъ продолжалъ пристально смотрть на Габріэля. Ему пришла въ голову одна мысль и онъ колебался, сдлать ли то, что онъ придумалъ.

– Послушай, Габріэль,- сказалъ онъ, помолчавъ, съ лукавой улыбкой:- вотъ ты хотлъ заработать немного денегъ, чтобы помочь брату. Сегодня представляется случай. Хочешь принять участіе въ процессіи, везти колесницу съ священной ракой?

Предложеніе дона Антолина было, конечно, сдлано съ ироніей, и Габріэль хотлъ отвтить отказомъ, но онъ вдругъ ршилъ перехитрить стараго священника и принять его предложеніе. Онъ хотлъ къ тому же дйствительно что-нибудь заработать, зная, какъ нуждается братъ. Его жалкаго заработка и платы регента за комнату и ду не хватало на то, чтобы содержать больного Габріэля, котораго нужно быпо очень хорошо кормить, что онъ длалъ съ трогательной нжностью, предлагая постоянно то състь, то выпить что-нибудь. Въ конц мсяца ему приходилось обращаться за помощью къ дону Антолину.

– Ты, конечно, не захочешь,- саркастически прибавилъ донъ Антолинъ,- ты слишкомъ крайній, и счелъ бы недостойнымъ себя возить раку по улицамъ.

– Вы ошибаетесь,- возразилъ Габріэль.- Я готовъ принять ваше предложеніе,- можетъ быть только, трудъ этотъ мн не по силамъ?

– He безпокойся,- отвтилъ донъ Антолинъ,- возить будутъ другіе; тутъ будетъ человкъ десять, а ты только будешь однимъ изъ нихъ. Я скажу, чтобы тебя не слишкомъ утруждали.

– Тогда отлично, донъ Антолинъ. Я радъ заработку, и сейчасъ пойду въ соборъ.

Больше всего онъ ршился принять предпоженіе стараго священника изъ желанія пройтись по улицамъ Толедо, куда онъ ни разу не выходилъ, скрываясь въ собор. Кром того, ему казалось любопытнымъ, чго онъ, не врующій, будетъ возить передъ толпой католическую святыню. Для него это было символомъ отрицанія, скрывающагося подъ вншней пышностью католическаго культа, символомъ исчезнувшей вры – въ то время, какъ донъ Антолинъ, напротивъ того, увидалъ въ согласіи Габріэля побду церкви.

Когда Габріэль спустился въ соборъ, месса уже началась. У дверей ризницы взволновано говорили о важномъ событіи, нарушившемъ торжественность праздника. Архіепископъ не спустился въ соборъ и не приметъ участія въ процессіи. Говорили, что онъ боленъ, но вс отлично знали, что наканун онъ ходилъ гулять довольно далеко, въ монастырь за городомъ, и знали, что онъ не явился изъ злобы на канониковъ.

Габріэль вошелъ въ церковь и сталъ разглядывать группы монахинь, въ крахмальныхъ чепчикахъ, молодыхъ двушекъ, воспитанницъ разныхъ пансіоновъ, въ черныхъ платьяхъ съ красными или синими лентами, офицеровъ военной академіи. Больше всего выдлялись среди двушекъ воспитанницы института благородныхъ двицъ, въ черныхъ платьяхъ съ кружевными мантильями, сильно набленныя и нарумяненныя, какъ полагалось молодымъ аристократкамъ, съ сверкающими черными глазами; ихъ вызывающая граціозность напоминала женщинъ на картинахъ Гойи.

Габріэль увидлъ также своего племянника Тато въ пышной красной мантіи. Онъ стучалъ палкой о плиты, чтобы пугать собакъ, и окруженъ былъ цлой толпой пастуховъ, загорлыхъ мужчинъ и женщинъ въ пестрыхъ нарядахъ. Спустившись съ горъ къ великому празднику, они осматривали храмъ, вытаращивъ глаза, пугаясь собственныхъ шаговъ, ослпленные и оглушенные музыкой и огнями, точно боясь, что ихъ сейчасъ прогонятъ изъ храма, прекраснаго какъ въ сказк, женщины показывали пальцами на расписныя стекла, на золоченныхъ воиновъ башенныхъ часовъ, на трубы органа и стояли не двигаясь, раскрывъ ротъ отъ изумленія. Тато, который казался имъ принцемъ въ своей роскошной одежд, давалъ имъ объясненія, которыя они едва понимали отъ волненія. Когда онъ сталъ гнать собакъ, сопровождавшихъ своихъ хозяевъ, они, наконецъ, ушли изъ собора, чтобы не разставаться съ врными спутниками своей дикой жизни.