Но надо же получить честно заработанные мною деньги. Придется открыть счет в том же Ганновере, а впрочем, это совсем не обязательно. Свои сто тысяч я смогу перевести в любой банк Европы.

И поеду наконец в Скандинавию. Говорят, там сейчас отвратительная погода — дождь, слякоть осенняя, штормовой ветер и холод ужасный.

Я опустила стекло пониже и высунула левую руку.

Горячий воздух упруго навалился на нее.

На город уже опускались сумерки, но жара и не думала спадать. Двадцать восемь — тридцать в тени. Ночью градусов на восемь меньше. А завтра снова пекло с расплавленным асфальтом тарасовских улиц и разжиженными мозгами тарасовских жителей.

Отвратительная скандинавская погода — это как раз то, что мне сейчас нужно.

Через два дня я наконец решила: все, хватит спать и вообще валяться в постели.

Вернувшись домой после той гаражной «разборки» между Когтем и Сапером, я чуть не свалилась без сил прямо в коридоре. Единственное, на что у меня хватило сил, — принять душ.

Из ванной я еле доползла до своей любимой необъятной кровати и двое суток прожила на ней, практически не вставая. На меня навалилась такая апатия, что не то что рукой или ногой, мозгами шевелить не хотелось.

Первые сутки я проспала, потом кое-как проковыляла на кухню, благо холодильник у меня никогда не пустует, что-то съела, не обращая внимания — что, и опять уснула.

Несколько раз звонил телефон, долго и упрямо, но все, на что я оказалась способна, заключалось во фразе: «Да идите вы все…»

Потом я проснулась. Оттого, что спать уже было невозможно.

Я пыталась вспоминать свои сны, но в моих мозгах плавали лишь какие-то мутные образы, обрывки фраз, какие-то незнакомые лица, кто-то куда-то уходил, приходил, куда-то меня вел… В общем, ничего я не вспомнила.

С большим трудом я восстановила лишь один эпизод. Наш губернатор-реформатор вручал мне в сборочном цеху авиазавода именной гаечный ключ невероятных размеров и говорил многозначительно и угрожающе: «Смотри, Иванова, не подкачай. На тебя весь Тайвань смотрит». Весь цех действительно был заполнен каким-то узкоглазым и малорослым народом. Яблоку упасть негде было. А может быть — банану? Что у них там на Тайване растет?

Зато я очень хорошо вспомнила тот сон, что приснился мне после первого разговора с Сапером, когда он «косил» под Когтя и нагружал меня заданием ликвидировать самого себя. Я вспомнила, что стреляла тогда в ту голову дракона, которая была Когтем, но пуля в последний момент полетела все же в голову Сапера. Причем именно в голову, хотя и не помню, попала ли я в лоб.

«Интересно, — подумала я, — можно этот сон считать вещим?»

«Считай, если охота, — ответила я сама себе. — Если бы я только о сне думала, сейчас бы не Сапер, а я лежала в морге с дырой в башке и оставшейся половиной черепа. Сны снами, а прежде всего головой соображать надо».

А потом я думала об Ольге Николаевне.

Она пережила смерть своего Димы десять лет назад. Если кто-то и мог помочь Саперу, Дмитрию Сапелкину, освободиться от мучившего его внутреннего «родства» со своим одноклассником Когтевым, то только она, Ольга Николаевна. Да она, собственно, сделала все, что могла. Походы с ножом на Когтя — это, конечно, детские глупости. Ее врагом был не Коготь, а сам Дима.

Я поймала себя на том, что думаю о Сапере, убитом Когтем в своем гараже, и Дмитрии Сапелкине из рассказа Ольги Николаевны как о двух разных людях.

С Сапером все ясно. Он уже никогда бы не смог стать другим, «уйти» от Когтя. Ему оставался только один путь к самому себе, тот, по которому он и отправился.

А вот Дмитрий Сапелкин, тот умер не три дня, а восемнадцать лет назад, в то лето после окончания школы, когда отказался от своей Оленьки.

Женщина не должна бороться за своего мужчину с другим мужчиной. Она лишь дает ему возможность стать самим собой. Возможность повзрослеть. Занять свое, а не отцовское место в мире.

Дима тогда не воспользовался этой возможностью. Отказался от самого себя. В то лето родился Сапер, незнакомый, чужой для Ольги Николаевны. Родился, чтобы умереть позавчера…

Что это я стала такой сентиментальной? Старею, что ли?

Я села на постели.

Черта с два — старею!

Я же просто решаю для себя вопрос, правильно ли я поступила, ничего не сказав Ольге Николаевне о том, что Сапелкина не убили десять лет назад. Я же промолчала тогда и ушла от нее, с каждым шагом приближая его настоящую смерть. Правильно это было?

Хорошо. Допустим, я бы все ей рассказала…

Не хочу даже думать, что бы из этого вышло, знаю только одно — я бы и в том случае задавала себе тот же вопрос. Правильно ли я поступила?

И точно так же сомневалась бы.

Просто дело в том, что никто из нас не может повлиять на жизнь другого человека, на чужую судьбу. И я напрасно думала тогда, поджидая Сапера у гаража, что меняю его судьбу. Сапер в любом случае умер бы от руки Когтя.

Изменила я лишь свою судьбу, спасшись от пули Сапера и от интереса со стороны Когтя. Мы всегда меняем лишь свою судьбу. Нам дано право выбора, но это выбор наших путей. Только наших.