— Значит, вам хочется, чтобы я тоже погибла? — повторила девушка.

Взгляд ее светлых и чистых, точно синева небес, очей был устремлен на шевалье де Пардальяна. Жан затрепетал. Он уже не помнил, что герцог собирается выдать Лоизу замуж за какого-то графа де Маржанси и тот вскоре разлучит их. Ошеломленный юноша пробормотал:

— О Боже! Сплю я или грежу?!

Лоиза потупилась; щеки ее стали белее лилий, и она медленно проговорила:

— Если вы умрете, мне тоже не жить… потому что… потому что я люблю вас…

Они замерли совсем близко друг от друга, однако же тела их не соприкасались. Юноша остро ощущал: как только он дотронется до руки Лоизы, та потеряет сознание. И тогда он произнес без всякой рисовки (ничто ведь не потрясает так, как правда):

— Лоиза, я дышу лишь потому, что небезразличен вам… Я считал абсурдной даже робкую надежду на вашу благосклонность… Я решил бы, что сошел с ума, если бы попытался вообразить, как вы вдруг полюбите меня… Однако это случилось… О Лоиза, я даже не понимаю, чувствую я себя счастливым или нет… Душу мою внезапно озарило солнце… Вы воскресили меня, Лоиза!

— Сердце мое навеки отдано вам!

— Да, я не сомневаюсь и никогда не сомневался… не сомневался, что рожден лишь затем, чтобы поклоняться вам, только вам одной!

Голос шевалье вдруг прервался. Трепетное волнение охватило все его существо. Молодым людям стало ясно: не нужно больше никаких слов. Все так же глядя в глаза Жану, Лоиза тихо отошла к двери и выскользнула из комнаты; она пропала, как волшебная мечта! А он оцепенел, словно обратившись в камень.

Шевалье де Пардальян обычно производил впечатление хладнокровного человека, однако в действительности был юношей пылким и горячим. И в этот миг сердце его едва не разорвалось от величайшего, невообразимого счастья. Жан шагнул к окну и победным взглядом окинул столицу. Он ничего не сказал, но душа его ликовала.

«Отныне мне принадлежит весь мир! — восторженно думал шевалье. — Какое мне дело до короля Карла, Монморанси и Данвиля, зачем мне сокровища, почести и власть! Теперь я — самый богатый и сильный человек на земле. О, Лоиза, Лоиза!.. Я готов сразиться с целой армией! Десять тысяч клинков, нацеленных мне в грудь, не устрашат меня! Пусть сгорит Париж! Пусть небо упадет на землю!.. Я счастлив!.. «

В шесть часов вечера Пардальян-старший явился во дворец Монморанси. Здесь ветеран присоединился к сыну, который совещался с герцогом. Юноша был уже полностью вооружен. Во дворе ожидал большой экипаж со спущенными занавесками на окнах. Старый вояка с любопытством покосился на шевалье, однако Жан держался со своей обычной невозмутимостью.

«Видимо, тут все по-прежнему, — решил отец. — Слава Богу, я порадую его хотя бы предсказанием добрейшей мадам Югетты».

Пардальян отвел сына в уголок и шепнул, что двадцать отчаянных парней готовы незаметно последовать за каретой герцога — так что тот ничего даже не заподозрит.

Маршал де Монморанси распорядился трогаться в путь. Чтобы не возбуждать интереса зевак и обмануть соглядатаев, было решено выбраться из столицы через заставу Сент-Антуан, потом свернуть налево и выехать на дорогу в Монморанси. Лоиза с матерью устроились в экипаже, занавески задернули еще плотнее, дверцы надежно закрыли. Маршал верхом на коне держался справа от кареты, шевалье — слева. Ветеран на горячей лошадке гарцевал впереди, а дюжина всадников из свиты герцога замыкала эту маленькую процессию.

В те времена на улицах Парижа часто появлялись массивные экипажи с такой охраной, и потому наши герои не привлекли к себе чрезмерного внимания. Часам к семи вечера они достигли заставы Сент-Антуан.

Однако здесь офицер, возглавлявший караульных, преградил герцогскому кортежу путь.

— Ворота заперты! — прокричал страж.

— Почему? — осведомился Франсуа де Монморанси; лицо его побелело.

Офицер сразу узнал маршала:

— Извините, монсеньор, очень сожалею, но пропустить вас я не вправе.

— Но, господин офицер, в этот час городские ворота должны быть еще открыты.

— Прошу прощения, сударь, но вы можете сами убедиться: ворота на запоре и мост поднят.

Маршал привстал в стременах и увидел: мост и в самом деле поднят.

— Ну, Господь с ней, с этой заставой… Проедем через другую…

— Сударь, все ворота Парижа на замке.

— И когда же их отопрут? Завтра?

— Ни завтра, ни послезавтра…

— Но это просто возмутительно! — вскричал маршал. В голосе его сквозило неподдельное волнение.

— Повеление государя, сударь.

— Стало быть, теперь нельзя ни попасть в столицу, ни покинуть ее?

— Не совсем так, сударь. Въезжать могут все, а вот для выезда необходима специальная бумага за подписью прево города Парижа. Дом господина прево находится рядом с Бастилией, и если вы хотите…

— Да ладно, не нужно… — проговорил герцог и распорядился возвращаться во дворец Монморанси.

«Придется задержаться, — подумал Франсуа. — Но, впрочем, ничего страшного. Скоро уедем. Однако — повеление государя?.. Какую же цель преследует король? Неужели это как-то связано со мной? А если нет, то чем все-таки объясняется этот странный приказ?»