Вечером он пришел гораздо раньше, чем его ожидали, и целых полчаса вынужден был довольствоваться обществом Елены, успешно разыгрывавшей роль добродушной тетушки. Эмма занималась своим туалетом. Когда она с холодной гордой улыбкой на устах вошла наконец в гостиную, Казимир с трудом поверил своим глазам. Он увидел светскую женщину, почти кокетку. Эмма предстала перед ним в роскошном платье, с длинным шлейфом, и показалась ему выше ростом, полнее и величественнее, чем всегда.

Маленькие ножки ее были обуты в изящные, вышитые золотом турецкие туфли, шея и руки полуоткрыты, густые волны золотистых волос перевязаны красной лентой.

Эмма пожала ему руку и села напротив него у камина. Елена, под предлогом хозяйственных распоряжений, вышла из комнаты, и они остались вдвоем. Девушка хотела, во что бы то ни стало, очаровать своего собеседника, и ей это вполне удалось. После чая Казимир встал с кресла и в глубокой задумчивости начал ходить по комнатам. Целая вереница разнообразных мыслей проносилась у него в голове, кидая его то в жар, то в холод.

Эмма подошла к нему, положила свои маленькие ручки ему на плечи и проговорила тихим голосом:

— Мой бедный друг!

Юноша молча склонил голову.

— Вы несчастливы, — продолжала она, — вы тоскуете… Ах, если бы я могла вас утешить!

— Это в вашей власти.

— Не переговорить ли мне с Анютой?

— Нет, ради Бога, не делайте этого! — со слезами на глазах воскликнул Ядевский.

Эмма поцеловала его в лоб — он мгновенно оживился, обнял ее и прижал к своей груди.

— Нет, нет, нет! — закричала она, вырываясь из его объятий. Но, после минутного размышления, сама бросилась к нему на шею и покрыла его лицо жгучими поцелуями.

— Уйдите… уйдите отсюда, — задыхаясь, прошептала она. — Слышите ли вы?.. Я вам приказываю!

Казимир повиновался. Но в ту минуту, когда он вышел на улицу, она отворила окно, вынула из букета белую камелию, бросила ему и проговорила чуть слышно:

— До свидания.

С некоторых пор граф Солтык находился в тревожном, непривычном для себя состоянии. В прежние времена день пролетал для него с неимоверной быстротой, теперь же сутки казались ему целой вечностью. До сих пор женщины сдавались ему без всякого сопротивления, по первому знаку, словно одалиски; и вдруг молодая девушка, почти ребенок, вполне овладела его сердцем и помыслами. Граф, как бешеный дикий зверь, метался по городу: из дома — в клуб, потом — на бульвар, оттуда — в роскошный салон какой-нибудь светской дамы, а в конце концов все-таки оказывался у подъезда Огинских, куда его влекла какая-то сверхъестественная непреодолимая сила. Он презирал себя, мысленно проклинал за эту слабость. Не раз случалось ему в порыве ярости топтать ногами букет цветов, предназначенный Анюте, но затем он приказывал садовнику сделать другой букет и отсылал его со своей визитной карточкой предмету своей пламенной любви.

Куда бы ни вышла Анюта, она заранее знала, что встретится с Солтыком. Прогуливалась ли она по улице, он, словно демон, вырастал перед нею, как из-под земли; ездила ли она в магазины, он, как лакей, нес ее пакеты с покупками; каталась ли в санях, он гарцевал вслед за нею на своем арабском скакуне; в театре он поджидал ее, стоя у подъезда, и по окончании спектакля усаживал в карету. То же самое повторялось на балах, на концертах, и, кроме того, он ежедневно бывал в доме ее родителей.

Весь город говорил о женитьбе графа Солтыка, все девушки завидовали Анюте Огинской, только она одна равнодушно относилась к ухаживаниям своего кавалера — не поощряла его ни словом, ни взглядом, впрочем, была безукоризненно вежлива с ним, только все время молчала. На нее не действовали ни убеждения родителей, ни дружеские советы приятельниц.

Обманутый в своих ожиданиях иезуит не на шутку встревожился и начал искать удобного случая, чтобы переговорить с Анютой наедине. Случай этот вскоре представился. Однажды после обеда патер зашел к Огинским и застал свою любимицу дома одну.

— Я вижу, ты занимаешься вышиванием символического изображения своей власти, дитя мое, — улыбнулся патер Глинский, садясь возле пялец.

— Что вы имеете в виду?

— Ведь это туфли, если я не ошибаюсь? Как счастлив будет мой граф под этим прелестным игом!

— Ваш граф под моим игом?.. — пробормотала девочка и покраснела до ушей.

— Кокетка! — погрозил ей пальцем иезуит. — Это тебя тешит?.. Знаем мы ваши женские хитрости!

— Боже мой!.. Если бы я надоела, опротивела вашему графу, я на коленях приползла бы в Ченстохово благодарить Богородицу за эту милость.

— Ты шутишь, Анюта?

— Нет, я говорю серьезно.

— У тебя все еще в голове этот поручик?

— Не в голове, а в сердце.

— Ты с ума сошла!

— Может быть… Я никогда не буду графиней Солтык.

Патер Глинский наклонился над пяльцами, взял Анюту за обе руки и, поцеловав в лоб, продолжал кротким, назидательным тоном:

— Дитя мое, жизнь дана нам не для одних наслаждений. На каждого из нас возложены священные обязанности, и мы должны исполнять их по совести, руководствуясь велением разума, а не мимолетными увлечениями нашего сердца.

— Мой разум и моя совесть велят мне стать женой любимого человека. С ним одним я буду в состоянии исполнить обязанности, возложенные на меня Богом и людьми.