Воцарилась глубокая тишина: никто не разговаривал, никто не шевелился, между стволами деревьев виднелись пылающие костры, над головами кружили кровожадные вороны, но и они вскоре исчезли.

Наконец раздался сигнал — звук трубы. Загонщики пришли в движение:

лес огласился громкими криками, щелканьем кнутов, звоном колокольчиков, стуком палок о деревья. Спущенные со свор собаки разбежались во все стороны. Вдруг из-за куста выглянула рыжая лисица, и, боязливо озираясь, начала осторожно пробираться к опушке леса. Эмма уже взвела курок, но граф остановил ее и шепнул на ухо:

— В лисиц стрелять запрещено.

— Почему?

— Потому что преждевременные выстрелы могут разогнать волков.

Казалось, что лисица сознает свою безопасность. Она преспокойно продвигалась вперед, не обращая на охотников никакого внимания. Несколько минут спустя на поляну выбежал ощетинившийся зверь грязно-серого цвета, глаза его метали искры.

— Это волк? — спросила Эмма.

Граф утвердительно кивнул головою.

Еще одно мгновение… грянул выстрел и окровавленный хищник повалился на землю, оглашая окрестность самым отчаянным воем.

— Надо его пристрелить, — сказал Солтык и шагнул вперед.

— Предоставьте это мне, — попросила Эмма и, выхватив из-за пояса ятаган, со свирепым наслаждением вонзила его по самую рукоятку в брюхо издыхающего волка.

Изумление и ужас изобразились на лице графа — щеки Эммы пылали, глаза искрились, кровожадная усмешка искривила ее губы.

— Охота доставляет вам удовольствие? — спросил он.

— О да! — отвечала красавица, снова заряжая ружье. — Мне кажется, что в каждом человеке кроется одновременно и божественное и дьявольское; вот почему мы убиваем, уничтожаем и творим добро с одинаковым наслаждением.

— Какие у вас странные, своеобразные воззрения!

— Разве вы только теперь заметили, что я недюжинная натура?

— О нет!

— Признаюсь вам, что мне не очень нравится этот способ охоты, в нем мало наслаждения. Выстрел или ловкий удар ножом — и все кончено… убитая дичь лежит у ног ваших. То ли дело травля! Вы спугиваете дичь, преследуете ее и, наконец, убиваете. Вот истинное удовольствие!

— Какая жестокость!

— Нет, это не жестокость… Я с удовольствием подверглась бы самой ужасной пытке и, как древняя мученица-христианка, пела бы хвалебные гимны, стоя на арене, посреди хищных зверей, готовых меня растерзать… Я не боюсь смерти, потому что жизнь не имеет для меня ничего привлекательного.

В эту минуту раздался выстрел, другой, третий и целая стая волков, преследуемых собаками, вырвалась на поляну и устремилась к опушке леса. Но Эмма, граф и сопровождающий их егерь выстрелами преградили им путь. Три волка повалились на землю, обагряя снег алой кровью, остальные скрылись в чаще леса. Охота была окончена.

Граф приказал подать свои сани, усадил в них Эмму и уехал домой. Они уже успели переодеться и, сидя у камина, пили горячий чай, в то время как остальные охотники еще ждали в лесу сигнала, возвещающего окончание травли. Наконец один из лесничих протрубил отбой, и озябшие, проголодавшиеся гости графа Солтыка собрались в обратный путь.

— Итак, мы будем обороняться общими силами? — обратилась красавица к своему собеседнику.

Граф молча кивнул. В продолжение нескольких минут оба они не говорили ни слова.

— Черта вашего характера, которую я подметил только сегодня, еще сильнее привязала меня к вам, — начал Солтык. — Как бы мне хотелось увидеть вас в ту минуту, когда ваш злейший враг будет лежать в прахе у ваших ног!

— Осуществление этой мечты зависит от вас самих.

— Вы хотите сказать… Тараевич…

— Да, наш общий враг… О, как я буду счастлива, когда этот человек окажется в моей власти!

— Нет ничего легче… Вам стоит только захотеть.

— Сама я ничего не могу: это возбудит подозрение, но вы можете предать его мне.

— Охотно… но каким образом?

— Это уже ваше дело.

Граф глубоко задумался.

— Итак, между нами заключен союз против Тараевича, — после довольно продолжительной паузы снова начала сектантка.

— Против всего мира, — в порыве необузданной страсти возразил Солтык.

— Тараевич сегодня же должен быть обезврежен.

— Я придумал кое-что и надеюсь как нельзя лучше устроить это дело… А когда Тараевич будет в вашей власти, что вы намерены предпринять? — спросил граф тоном, изобличавшим его нероновскую натуру во всем ее демонском величии.

— Этого я еще и сама не знаю.

— Я этому не верю.

— Быть может, я не желаю, чтобы вы это знали.

На дворе послышался звон колокольчиков и щелканье кнутов — усталые охотники вернулись в Комчино.

— Извините меня, mesdames, — обратился хозяин к мадам Монкони и ее дочери, — я поспешил возвратиться домой, потому что моя дама очень озябла. Прошу вас не стесняться и распоряжаться здесь как у себя дома.

— Помилуйте, граф! — возразила хорошенькая женщина.

— Мы переоденемся и сейчас же придем в столовую.