— Вы не в духе… Уж не убежал ли от вас Тараевич?

— Из моих рук трудно вырваться.

— Что же вы с ним сделали?

Эмма улыбнулась, но эта улыбка заставила графа содрогнуться.

— Вы убили его?

Она молча кивнула головой.

— Почему же вы запретили мне присутствовать при его казни?

— Потому что вы, беспощадно истязая людей, удовлетворяете тем самым ваши кровожадные наклонности, а я убиваю человека во имя Божье, без сострадания, но и без ненависти.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на вас, когда вы исполняете обязанность жрицы вашей секты.

— И это желание ваше бесчеловечно. Вам бы следовало родиться татарским ханом, одним из тех деспотов, которые обращалась с покорными им народами, как с животными: мужчин делали своими рабами, а женщинами наполняли гаремы. В те варварские времена барабаны обтягивали человеческой кожей, а из черепов воздвигали целые пирамиды.

— Не могу скрыть, что я полюбил вас еще сильнее, узнав, что ваши руки запятнаны человеческой кровью.

— Это чистое безумие.

— Называйте это чувство как хотите, но вы мне нравитесь в образе кровожадной тигрицы несравненно более, нежели под маской чистого, юного ангела смерти.

— Я не полюблю вас до тех пор, пока вы не отречетесь от этого ужасного образа мыслей. Мне говорили, что вы воплощенный дьявол, а вы еще хуже того… У вас каменное сердце.

— Точно такое же, как и у вас, Эмма. Пора прекратить эту глупую комедию и поговорить откровенно. У нас обоих одинаковая нероновская натура, одинаковое стремление к порабощению людей и желание уничтожать их какими бы то ни было средствами, если они сопротивляются нашей власти. У нас обоих каменные сердца и, говоря откровенно, я, точно так же, как и вы, неспособен любить. Чувство, которое вы мне внушаете, не любовь в буквальном смысле этого слова. Это восхищение, смешанное с ужасом, кровавое братство, гармония душ, — одним словом, я не умею выразить вам то, что чувствую. Я нашел в вас подругу с железным характером и непоколебимой волей, способную смело бороться с небом и преисподней и бестрепетно, не склоняя головы, выдержать кару Всевышнего судии!

Эмма в первый раз в жизни слушала Солтыка с несвойственным ей замиранием сердца. Она была до такой степени поражена, что не противилась ни звуком, ни движением, когда граф в порыве необузданной страсти сжал ее в своих объятиях и покрыл ее лицо жгучими поцелуями. Глубокий вздох вырвался из ее груди, нежные ручки обвились вокруг его шеи, и красавица прошептала, забыв обо всем на свете:

— Твоя навеки!..

— Вы согласны сделаться моей женой?.. Позвольте мне переговорить сегодня же с вашей матерью?

— Я прошу вас об этом, граф.

— Боже, как я счастлив! — воскликнул Солтык.

Эмма вместо ответа обхватила руками красивую голову деспота и крепко прижала свои губы к его губам. Он вскочил на ноги и, словно пьяный, шатаясь из стороны в сторону, вышел из комнаты.

— Что со мной? — мысленно спрашивала себя сектантка. — Неужели я люблю этого человека?.. Нет… нет, этого не может быть… Почему же я покоряюсь его власти?.. Не потому ли, что он заглянул в глубину моей души, куда никто еще до сих пор не заглядывал?.. Он открыл во мне то, чего я и сама в себе не сознавала… Он озарил сверхъестественным светом самые потаенные глубины моего сердца… Мне казалось, что он, как вихрь, увлекает меня в неизмеримое пространство, что под нами зияют бездны… и мне не было страшно… только у меня закружилась голова. Чем все это кончится?.. Боже мой, Боже мой, не отступи от меня!

Старуха Малютина дала согласие на брак дочери с графом Солтыком, и он считал себя счастливейшим человеком в мире. Цель его была достигнута — обожаемая им девушка будет его женой.

На следующее утро Эмма уже начала полновластно распоряжаться в доме графа, где все повиновались ей беспрекословно, а влюбленный жених не спускал с нее глаз и старался предупреждать ее малейшие желания.

Во время завтрака она приказала заложить сани и попросила патера Глинского проводить ее в Киев, возлагая на него обязанность известить Огинских об ее помолвке с графом. Она же намеревалась лично объявить об этом Казимиру Ядевскому.

— Вы останетесь дома в обществе maman и Генриетты, — прибавила она, обращаясь к Солтыку, — я вернусь сегодня вечером или, самое позднее, завтра утром.

Граф вздыхал, уверял, что эта разлука покажется ему целой вечностью, умолял взять его с собой, но Эмма была непреклонна, и он наконец покорился своей горькой участи. Сани уже стояли у крыльца. Он свел с лестницы свою невесту, усадил ее, заботливо окутал ей ноги пушистой медвежьей полостью и получил за это неожиданную награду: красавица протянула к нему свои прелестные губки и позволила себя поцеловать.

— Пошел! — закричала она кучеру, и откормленные лошади помчались стрелой по белоснежной равнине.

Приехав в Киев, она рассталась с иезуитом и послала Бориса за Ядевским. Тот не замедлил явиться.

— Ваше любезное приглашение удивило меня, — начал он, — я думал, что вы уже забыли о моем существовании.

— Опять упреки! — вспылила Эмма. — Чего тебе еще нужно? Ведь ты мой и я никому не уступлю тебя.

— Ты сама не веришь словам своим.

— Разве ты разлюбил меня?

— Я?! Ты обвиняешь меня?.. И это после того, как ты живешь в деревне у Солтыка!