— Вероятно, они бежали за границу, — сказал Казимир, обращаясь к патеру.

— И я того же мнения, — отвечал иезуит, — мы сделали все, что могли… Нам остается только ожидать чего-нибудь необыкновенного, неожиданного, что озарило бы лучом света окружающий нас непроницаемый мрак.

Возвратясь в Киев, Глинский поехал к полицмейстеру и упросил его откомандировать в Москву самого опытного из своих агентов, а Казимир вернулся домой и, к величайшему удивлению, обнаружил там Генриетту Монкони. Она сидела на диване бледная, утомленная и, увидев Ядевского, с горькой усмешкой подала ему руку.

— Что привело вас сюда? — спросил он.

— Ужасные происшествия этих последних дней, желание предостеречь вас и Анюту Огинскую, — отвечала Генриетта. — Не знаете ли вы, куда делась эта несчастная девочка? Не попала ли она в руки Эммы?

— Нет, будьте покойны… Я знаю, где она находится.

— Ну, слава Богу! Не имеете ли вы известий об Эмме?

— Она уехала в Москву и собирается бежать за границу.

— Все ложь и обман! — воскликнула Генриетта. — Я была в Комчине, когда она обвенчалась с Солтыком, и тогда же они решили, вместе ехать в Молдавию.

— Так она его еще не убила?

— За это я не ручаюсь… Эмма — просто хищный, кровожадный зверь! О, как я ее любила и как я в ней ошиблась! — Генриетта закрыла лицо руками и горько заплакала. — Я верила ей, не подозревая ничего дурного. Я была ее служанкой, ее рабой, а она беспощадно топтала меня ногами, била, истязала, и я переносила все это с примерной покорностью до тех пор, пока не узнала, что она жрица ужасной секты губителей.

— Нет ли какого-нибудь средства спасти графа?

— Я считаю его безвозвратно погибшим… Нам надо позаботиться о спасении Анюты. Я знаю наверняка, что она обречена на смерть. У Эммы везде свои люди, она найдет ее, и бедная девочка погибнет!

— Вы меня пугаете… Надо сейчас же принять все меры предосторожности.

— Увезите ее куда-нибудь подальше от Киева, лучше всего — за границу.

Не теряйте ни минуты, умоляю вас!

Генриетта простилась с Ядевским и вышла из дома; но, стоя за углом, она увидела, что он уехал на своих лошадях, а не на извозчике.

Когда кучер вернулся домой, к нему подошла хорошо одетая молодая девушка и спросила:

— Куда ты сейчас отвез поручика Ядевского?

— Не смею сказать.

— Даже за двадцать рублей?

— Ну, так и быть! Только ради Бога не выдайте меня, милая барышня! Я отвез моего барина в Малую Казинку.

Генриетта съездила в Малую Казинку, разузнала все, что ей требовалось, и с радостной вестью вернулась в Окоцин. Эмма была в восторге.

— Теперь эта девчонка от меня не уйдет! — воскликнула она. — Как я тебе благодарна за эту услугу, моя милочка! — и она крепко поцеловала свою наперсницу.

— Этого еще не все, — сказала Генриетта. — Анюта послужит приманкой для поимки Ядевского. Ты так изобретательна, придумай план и поручи мне его исполнение.

— Прежде всего, мы принесем в жертву Солтыка, а потом уже займемся новым предприятием.

— Это совершенно справедливо, — прибавил неожиданно появившийся на пороге апостол, — нам нельзя медлить, опасность возрастает с каждой минутой. Я пригласил всех членов нашей общины на братскую трапезу, после которой будет совершено жертвоприношение… быть может, последнее… Затем все могут разойтись, куда им будет угодно, я же останусь здесь до конца.

— И я! И я! — в один голос вскричали обе сектантки.

— Солтык должен умереть, — начала Эмма после непродолжительной паузы, — я готова принести его в жертву, но позволь мне еще раз поговорить с ним.

— Приготовь его, если ты считаешь это необходимым, но через час приведи его в храм. Я буду ожидать вас обоих у престола Всевышнего.

Да благословит тебя Господь, дочь моя, — прибавил апостол и вышел из комнаты.

Графиня поспешно надела свой самый роскошный наряд и спустилась в темницу, где томился, лежа на соломе, ее несчастный муж.

— Это ты? — воскликнул Солтык, с изумлением глядя на нежданную гостью. — Ты пришла сюда для того, чтобы издеваться надо мной, быть может, ты изобрела какую-нибудь новую пытку?

— Нет, ты уже много страдал.

— Не обманывай меня, это было бы слишком бесчеловечно… Неужели ты пришла объявить мне, что страдания мои прекратятся и что мне возвратят свободу?

— И то, и другое, но не в том смысле, как ты думаешь. Через час ты должен умереть.

— Умереть?! Так вот она, твоя любовь!