Хотя лицо его было скрыто тенью, я узнала наблюдателя по сутулой фигуре и напряженной позе: это был Лоренцо де Медичи.

Вскоре после этого мы с художником присоединились к празднику. Леонардо хватило времени лишь на то, чтобы сделать этюд, как он его назвал, — быстрый набросок чернилами основных черт лица. Я почувствовала некоторое разочарование: по своей наивности я ожидала, что через несколько минут он преподнесет мне полностью готовый портрет. И все же лицо на наброске, бесспорно, было мое, хотя художник и не успел подробно выписать великолепное платье и чудесную шапочку.

С противоположной стороны зала к нам приближался Великолепный в сопровождении мальчика на год или два меня старше и молодого человека лет двадцати. Несмотря на слабость и необходимость опираться на трость, Лоренцо передвигался с неожиданным проворством, а когда поравнялся со мной, то взял мою руку в свои и сжал ее с теплотой, которая меня изумила.

— Лиза, дорогая моя, — сказал он, — полагаю, вам понравилось то, что вы увидели во дворе?

— Да, очень.

— Это ничто по сравнению с тем, что вы увидите сейчас. — Он повернулся к молодым людям, стоявшим рядом. Но сначала позвольте представить вам моих сыновей. Это старший, Пьеро.

Пьеро тихо вздохнул и поклонился с еще более надменной скукой, чем Боттичелли. Высокий, широкоплечий, он унаследовал от своей покойной матери высокомерие и дурной нрав, но ни толики отцовского обаяния и остроумия. Как знали все во Флоренции, Лоренцо избрал его в качестве своего преемника, и все по этому поводу горевали.

— А это мой младший, Джулиано. — Тон Великолепного слегка потеплел.

Это имя было дано удачно. Младший сын почти не походил на отца, ибо черты лица у него были правильные и те же широко распахнутые глаза, как и у его погибшего дяди, пытливо смотрели на мир. А от отца он унаследовал грацию и стать.

— Мадонна Лиза, — произнес Джулиано. — Несказанно рад. — Он низко поклонился, как Леонардо, и поцеловал мне руку, а когда выпрямился, не сразу ее отпустил, глядя в мои глаза, — я даже смущенно потупилась.

Мне показалось, что Лоренцо бросил на своего младшего предостерегающий взгляд, прежде чем продолжить.

— Мой средний сын, Джованни, не смог посетить праздник. — Он помолчал. — Мальчики, ступайте и позаботьтесь, чтобы нашего дорогого Леонардо хорошо накормили и устроили после его долгого путешествия. А вы, юная мадонна…— Он подождал, пока остальные отошли на почтительное расстояние, и только потом продолжил: — Окажете мне большую честь, если согласитесь осмотреть произведения искусства в моих личных покоях.

В его тоне не было и намека на неприличие, это было предложение рыцаря. Но я все же была изумлена. Мне не хватало знатности, чтобы быть подходящей партией для его младшего сына (Пьеро был уже женат на представительнице рода Орсини, мадонне Альфонсине), и поэтому я не понимала, зачем мне представили его сыновей, разве что только из вежливости. А если я здесь для того, чтобы меня оценили потенциальные женихи — в частности, как я надеялась, Леонардо, — то зачем уводить меня из общего зала?

Вероятно, проницательный Великолепный пожелал поближе рассмотреть мои достоинства и недостатки. Несмотря на смущение, я была чрезвычайно возбуждена. Я ведь даже не мечтала, что когда-нибудь увижу знаменитую коллекцию Медичи.

— Я буду в восторге, — прозвучал мой искренний ответ.

Лоренцо крепко сжал мои руки своими шишковатыми пальцами, словно я была его собственной дочерью; что бы там ни случилось во время моей отлучки из зала, это глубоко его взволновало, и теперь он пытался скрыть от меня свои чувства.

Я снова взяла его под руку, и мы покинули праздник, вернулись в коридоры, украшенные картинами и скульптурами, затем поднялись на один лестничный пролет. Мой спутник испытывал боль и тяжело дышал, но, решительно сцепив зубы, шел медленным, размеренным шагом. Сунув трость под мышку, он тяжело опирался на перила, а я тем временем крепко держала его под локоть, стараясь изо всех сил ему помочь.

Наконец мы поднялись на последнюю ступень. Лоренцо тяжело выдохнул и постоял минуту, собираясь с силами.

— Отнеситесь ко мне снисходительно, — переводя дух, произнес он. — В последнее время у меня почти не было возможности для физических упражнений. Но теперь я стараюсь, и после каждого моего усилия ноги становятся все крепче.

— Разумеется, — пробормотала я, и мы подождали еще немного, пока он не начал дышать свободнее.

Затем он подвел меня к огромной деревянной двери, тоже охраняемой; слуга, стоявший на часах, сразу открыл ее при нашем приближении.

— Вот мой кабинет, — сказал Лоренцо, когда мы вошли.