Шрифт:
— Адике… Какое прекрасное имя! Нежное, ласковое, мелодичное. Я пью за тебя, чудесная роза далёкого южного края, которую судьба забросила в наши суровые холодные степи. И мы благодарны судьбе за это, ибо твоё присутствие здесь, Адике, делает теплее и радостнее мрачное и неприветливое жилище, в котором приходится мне сейчас обитать… Слово чести, за всю свою жизнь не встречал я более красивой, милой девушки, чем ты, мой южный цветок! Пью за тебя, Адике, и надеюсь, что и ты выпьешь за здоровье твоего гетмана, который одиноко коротает здесь свои дни и будет рад, если ты разделишь его одиночество…
Слова гетмана были вполне определённы и ясны. Однако оставалось непонятным: предлагает ли он этой молодой красивой турчанке руку и сердце или старается лишь вскружить ей голову?
Златка не знала, как ответить. Рядом с ней дрожала, съёжившись, Стёха.
Мучительную, тягостную тишину прервал сам гетман.
— Ну, что же ты ответишь, моя пташка? — Юрась приблизился вплотную и заглянул девушке в глаза.
Златка застыла в гордом молчании.
И вдруг порывисто поднялся Ненко, быстро заговорил по-турецки, обращаясь больше к Азем-аге, чем к гетману.
— Высокочтимый пан гетман, я не настолько владею вашим языком, чтобы ответить на только что сказанные слова, но достаточно хорошо знаю его, чтобы понять, как они оскорбительны для моей сестры и меня…
Все, кто понимал по-турецки (а понимали многие, и сам гетман), вытаращились на молодого турка, который посмел поучать гетмана. У Азем-аги полезли на лоб чёрные лохматые брови. Многогрешный от удивления разинул рот и застыл так, придурковато хлопая веками. А Юрась Хмельницкий продолжал стоять перед растерянной Златкой, с гневом смотря через её голову на красивого молодого чорбаджию [34] , который своей внешностью был очень похож на него самого и которого он сам пожелал иметь у себя на службе.
34
Чорбаджия (турецк.) — старшина, офицер.
— Ага понимает, с кем он говорит? — холодно спросил Юрась.
— Понимаю, безусловно. И прошу извинения за резкие слова. Но я вынужден вступиться за свою сестру…
Вслед за Ненко встали Младен и Якуб, но Ненко едва заметным жестом призвал их молчать.
— Твоей сестре ничто не угрожает, — сдержанно, но холодно ответил гетман. — И никто здесь не оскорбляет её…
— Значит, это вышло помимо вашей воли, гетман… Мы думаем и заботимся о будущем Адике, — продолжал Ненко.
— А разве я желаю ей плохого будущего? — перебил Юрась. — Эта девушка завтра может стать гетманшей и скрепить наш союз с высокой Портой!
В гостиной воцарилась напряжённая тишина. Потом кто-то охнул. Прошелестел осторожный, придушенный шёпот.
Полковник Яненченко, который лучше чем кто-либо из присутствующих знал Юрия, покачал головой. «Ну и ну! Вот это дела! Наш Юрась влюбился! — подумал он ехидно. — Давненько за ним не водилось такого греха… Неужели его намерение серьёзно? Или это очередная прихоть сумасброда?» Однако промолчал, поскольку чувствовал, что и над ним собираются тучи.
Мурза Кучук тоже ни малейшим движением не выдал своих чувств, только многозначительно взглянул на Чору, а тот в ответ слегка опустил густые чёрные ресницы. Никто не видел этого диалога взглядов, а если б и видел, то не придал бы значения, так как понятен он был только отцу и сыну. Кроме того, все были так поражены словами гетмана, что никому и в голову не пришло наблюдать за белгородским мурзой…
Первым нарушил молчание Ненко:
— Но ясновельможный пан гетман забывает одно обстоятельство…
— Какое?
— Адике мусульманка…
— Ну и что?
— А гетман христианин…
— Глупости! — выкрикнул раздражённо Юрась. — Припомни, сколько девчат-христианок было взято в жены наивысшими сановниками Порты! А украинка Настя Лисовская стала даже султаншей Роксоланой… Так почему же в этом случае вера должна стать преградой? К тому же, мне кажется, последнее слово должно остаться за Адике… Но она — все тому свидетели — не проронила ни слова. Ведь издавна известно, что молчание — знак согласия!
Взгляды всех устремились на девушку.
Златка была ни жива ни мертва. Только мелко дрожал бокал в её руке, из него выплёскивался багряный, как кровь, напиток.
Она подняла голову. В её широко раскрытых глазах стояли слезы. Но голос прозвучал твёрдо:
— Я никогда не буду гетманшей! Никогда!
— Адике! — вскрикнул Юрась.
— Запомните — никогда! — повысила голос Златка. — Самая злейшая кара не заставит меня отдать вам сердце и руку. Я люблю другого!