Шрифт:
Она поставила свой бокал на стол и смело смотрела гетману в лицо.
Все замерли. Ненко, Младен и Якуб побледнели.
За гетманским столом назревала буря.
Азем-ага и татарские салтаны с любопытством ждали — что будет дальше? Многогрешный положил руку на саблю и, весь в напряжении, подался вперёд, следя, как верный пёс, за своим хозяином.
У Юрася вдруг перехватило дыхание. Его душило бешенство.
Но не успел он вымолвить и слова, как распахнулись двери — и в покои ввалились трое подвыпивших старшин, выходивших до ветру, а с ними — высокий незнакомец в дублёном кожухе и бараньей шапке.
— Мы поймали запорожца, пан гетман!
— Заглядывал в окна!
Старшины подтолкнули запорошённого снегом казака на середину гостиной, поближе к гетману.
Когда незнакомец снял шапку и поклонился, послышался лёгкий девичий вскрик: это Златка и Стёха не смогли удержаться от невольного возгласа. Но никто из присутствующих, кроме Младена, Ненко и Якуба, не обратил на это внимания, поскольку для гетмана и его окружения значительно большей неожиданностью, чем девичий испуг, было появление в Немирове, да ещё в доме гетмана, запорожца. Все смотрел» на красивого молодца и ждали, что он скажет. Но он молчал, внимательно вглядываясь в лица присутствующих.
ЯМА
1
Приказав отряду из тридцати казаков дожидаться их в Краковецком лесу (Самусь, Абазин и Искра со своими небольшими отрядами отделились раньше и разъехались каждый в свою сторону), Семён Палий с Арсеном и его друзьями прибыл вечером в Немиров. Когда посильнее стемнело, они спустились в долину, осторожно перевели коней через замёрзший пруд и, поднявшись на взгорье, где начинался город, прокрались окольными тропинками к крайней убогой хатке, что одиноко стояла у обрыва. В её маленьких окошках мерцал едва заметный в плотной вечерней тьме огонёк…
На их стук в окно из хаты донёсся слабый женский голос:
— Кто там?
— Открой, мать! Не бойся. Мы люди свои — не басурманы. Зла не причиним, — сказал Палий.
В сенях загремел засов.
— Заходите, коль вы добрые люди, — послышался в темноте тот же голос.
Оставив Яцько с лошадьми, казаки вошли в хату. В челе печки горел жгут соломы, освещавший маленькую сгорбленную бабусю, худую, сморщенную, одетую в какие-то лохмотья. Она испуганно прижималась к шестку, пропуская четырех незнакомцев.
— Добрый вечер, мать, — поздоровались казаки, оглядывая хату.
— Вечер добрый.
— А в хате не жарко, — заметил Палий, указывая на пар, струящийся изо рта.
— Нечем протопить… А в лес идти сил нету уже… Соломки малость осталось в клуне — вот и подтапливаю, — тихо ответила старушка.
— Так что ж, одна живёшь, мать?
— Одна…
— А где семья?
Бабуся помолчала. Всхлипнула:
— Семья… Семейка моя… Были у меня три сына и две дочки… Были невестки, зятья, внуки… Полна хата людей была… А теперь вот одна-одинёшенька осталась… Как перст… Как богом проклятая… Нету никого!..
— Ясно. — Палий тяжело вздохнул, осматривая закопчённые, облупленные стены.
Старуха вытерла кончиком платка мокрые, воспалённые от слез глаза, спросила:
— Вы кто будете, люди добрые? Вижу не Юраськовы пособники…
— Нет, мать. Мы запорожцы… Издалека прибились… Думаю, пустишь нас переночевать?
— Ночуйте. Только ведь и души не согреете. Да и угостить вас нечем…
— Не беспокойся, мать, — весело ответил Палий и повернулся к друзьям. — Ну-ка, хлопцы, айда за дровами! За соломой, за водой!.. Ховайте коней в поветь, чтоб ни одна собака не заметила их! Саквы [35] в хату!.. А я тут пока с бабусей побалакаю…
35
Сак, саквы (укр.) — перемётные сумы.
Час спустя в печи потрескивал сухой валежник, в большом горшке булькал пшённый кулеш, заправленный салом. Кроме пшена и солонины, в казацких саквах нашлись коврига хлеба и несколько головок чеснока. Палий походным ножом разрезал хлеб на шесть равных кусков, на каждый из них положил по зубчику чеснока, в большую глиняную миску, что принесла бабуся из кладовки, налил кулеша, дразнящего ноздри проголодавшихся людей вкусным запахом жареного сала, и пригласил всех к столу.
— Мать! Друзья! Угощайтесь чем бог послал… Если б ещё по чарке горилочки — так и вовсе был бы отменный ужин!
Ярко пылал хворост. В хате стало тепло, уютно. Даже закопчённые стены казались не такими мрачными, неприветливыми.
— Мать, ты прожила в Немирове всю жизнь, — сказал Палий, облизав ложку и запихав её за голенище, рядом с ножом. — Так, верно, многих здесь знаешь?
— Не многих, а почитай, всех, сынок, — ответила старушка, вытирая сухой морщинистой рукой губы. — Разве что позабыла ныне кого… Укоротил бог память к старости…
— Когда-то знавал я тут одного человека… Давненько, правда, это было. Поди, лет десять, а то и пятнадцать минуло, как видел его последний раз…