Федченко заливисто расхохотался, теребя пакетик с дешевым одноразовым столовым набором.

– Ну-с, приступим к трапезе! – потер ладони хозяин кабинета и распотрошил целлофановую упаковку. – Да вы наворачивайте, Дмитрий Николаевич. Голод – плохой советчик, а у меня к вам… – Матвей Федорович запнулся, не решаясь назвать свое предложение заманчивым. – В общем, разговор у нас будет долгим и серьезным.

Еда Святому показалась абсолютно безвкусной. Он через силу глотал стандартный набор, а в голове вертелась крылатая кинофраза: «Какая гадость эта ваша заливная рыба». Затем мысли перешли на хозяина кабинета: «Лопаешь ты, Матвей Федорович, неаккуратно, все на подбородке остается! Неужели в славном краснознаменном институте имени вашего шефа и третьего с конца генсека этикету не учили? Как же ты не засветился на светском приеме где-нибудь в Лос-Анджелесе или Лондоне, ведь вкушаешь пищу, точно изголодавшаяся колхозная хавронья. – Святой не мог преодолеть неприязни к этому жующему человеку, бесцеремонно вторгающемуся в его жизнь, говорящему многозначительными намеками, улыбающемуся фальшивой улыбкой бездарного провинциального актера. – Какую работенку припасли вы для меня? Что станет платой? Реабилитация, как при Хрущеве? Бюст на родине героя? Ну и взгляд у тебя, генерал! Как у того боярина из анекдота, что якобы изобрел рентген. Но мою шкуру им не просветить, задубела она в Афгане и Чечне, в тюрьме и психушке. Любите, ох любите вы жар чужими руками загребать! Напортачили вы где-то, ребята, по-крупному, вот и понадобился разгребатель грязи. Что же, я кандидатура подходящая. Мирных профессий не имею. В биографии армия, война да зона. Подходящий экземпляр… До дыр, наверное, мое досье зачитал, шероховатости выискивал. Знаете, Джеймсы Бонды ясеневские, на патриотических струнах сейчас не разыграешься, полопались они в душах многих, порвали их скоты типа Банникова».

– Дмитрий Николаевич, вы абсолютно правы, что сердитесь на меня! – внезапно произнес Федченко, словно и впрямь насквозь его видел. – Но постарайтесь подавить лишние эмоции. Обстоятельства бывают сильнее нас.

Матвей Федорович скомкал салфетку движением раздраженного человека. Его напускная приветливость улетучилась.

– Наберитесь терпения, Рогожин, – в голосе генерала зазвенел металл, – и запомните: все, что вы здесь услышите, составляет строжайшую государственную тайну. Ее разглашение карается законом. Позже вы подпишете обязательство хранить молчание. – Федченко сделал паузу для глотка кофе, и Святой услышал, как зубы генерала прикусили край чашки. – От присяги, товарищ майор, вас никто не освобождал, от клятвы солдата спецподразделения тоже. – Федченко буравил Святого глазами-ледышками, в глубине которых, однако, проскальзывала растерянность. – Ваши сослуживцы, между прочим, это хорошо усвоили.

– Кого вы имеете в виду? – подался вперед Святой.

– Позднее… об этом позднее! – остановил его генерал.

По взгляду, прикованному к телефону, – аппарат занимал нишу под крышкой стола, и Святой его не сразу заметил, – было понятно, что хозяин кабинета ожидает звонка.

– Совершенно запамятовал! – внезапно ввернул разведчик штатское словцо. – У меня есть для вас хорошая новость. Коллеги из ФСБ обнаружили похищенную реликвию вашего друга. Обнаружили у этого мерзавца, как там бишь его…

– Гаглоева?! – подсказал Святой.

– Точно, Гаглоева! Чаша обнаружена и будет возвращена законному владельцу. Пока идет следствие. – Матвей Федорович примерил новую маску – маску доброжелателя и друга. – Вы достойны уважения! С такой самоотверженностью я сталкиваюсь впервые.

– Неужели? – усмехнулся Святой. – Выходит, времена Штирлица прошли?

– Нет, не прошли! – Задетый иронией собеседника, генерал вновь принял неприступный вид, но правая рука, державшая стакан с кофе, предательски подрагивала. – За идею и сейчас люди жертвуют жизнью.

– Какую идею? Единой и неделимой страны? Так она уже развалилась, и я был тому свидетелем. Идею рыночной экономики? Опять же против нее сражаются разве что наш бывший приятель Фидель Кастро, маоисты в джунглях Латинской Америки и наши твердолобые коммунисты, правда, только на митингах! Нет под этим небом идей, стоящих хотя бы одной капли человеческой крови! – заключил Святой, рубанув ребром ладони по краю стола.

– Достоевский… Счастье человечества не стоит единственной слезинки, пролитой ребенком. Замечательная мысль. В теории. Ты… – он наставил на Святого указательный палец, – сам знаешь правила, по которым развивается жизнь…

Развить тему Федченко не удалось. Дверь отворилась, и кто-то невидимый вызвал его в коридор.

– Товарищ генерал! Носов прибыл, ждет вас у шефа! – услышал обрывок сказанного Святой.

Шаги в коридоре, приглушенные традиционной ковровой дорожкой, затихли. В кабинет Федченко вернулась несимпатичная дама. Она молча сгребла грязную посуду, повернулась и буркнула, обращаясь, по-видимому, к двери:

– Сигарет принести?

Святой внимательно созерцал ее худосочный зад, прикрытый складками юбки, и поэтому замешкался с ответом. Подавальщица истолковала его молчание как отказ и ушла на негнущихся ногах.

«Технично придумано – подбирать в обслуживающий персонал таких крокодилов. Никаких отвлекающих факторов на служебном месте. – Он прошелся по кабинету, чтобы размяться. – Бедолагу Серегина небось тоже мурыжат. Фантастика! Не такой ты пропащий, Дмитрий Николаевич, раз о тебе не забывают».

Его взгляд наткнулся на два поистине исполинских фолианта. Оглянувшись, Святой достал тома с полки.

– «Милитэри пэрэйд», – прочел он вслух название первого талмуда. – «Каталог рашэнск армс амио», что в переводе означает «Военное обозрение», «Каталог российского вооружения».

Второй «кирпич» был обзором военных новинок авторитетного английского журнала «Дифенс уикли».

– Поглядим! – нараспев пробормотал Святой, неся книги к столу с намерением отвлечься от бесполезных размышлений.

Как кадровый военный он не мог пройти мимо информации о достижениях человечества в области уничтожения себе подобных. Обе книги, судя по излому корешков, открывались чаще всего в одном и том же месте – на статьях о новейшем летающем чуде конструкторской мысли. Этим чудом был самый современный вертолет, который на Западе проходил под романтической пиратской кличкой «Черная акула» – «Блэк шарк», а на родине именовался скромненько, но со вкусом – «КА-50».