– Под напряжением, – прокомментировал Батяня. – Значит, не стоит пробовать перелезть. Хорошо, рискнем все-таки подобраться к воротам.

– А может, подойти со стороны причала? – спросил Никитенко.

– А толку? – развел руками Лавров. – Там наверняка блокпост и вообще основная точка концентрации сил противника. Если мы найдем другие ворота или хотя бы какой-нибудь лаз, то можно будет попытаться. А стучаться в дверь к шайке головорезов, которые только и мечтают, что пустить тебе пулю в голову – дело неблагодарное.

Никитенко согласился с ошибочностью своих предположений и послушно последовал за майором. Выбора действительно не оставалось. Приходилось ориентироваться, как говорится, по ситуации. Их пока не обнаружили – это плюс. Они не знают, куда идти – это минус. И в принципе, если сопоставить все положительные и отрицательные моменты, становилось понятно, что в целом надежда еще есть. Видимо, сельву, окружавшую лабораторию, время от времени подрезали, так как иметь под своими стенами природой созданные наблюдательные пункты и штурмовые точки было бы неосмотрительно. Тем более массивные корни гигантов амазонских низин способны пробить даже бетон.

Батяня старался идти как можно бесшумнее. Он чувствовал, что где-то близко уже должен быть тот самый ход, который он так усердно ищет. Однако вместе с тем присутствовало и какое-то другое ощущение – скрытой опасности. И потому Лавров держал оружие в полной боевой готовности. Он был сосредоточен на любых, даже самых несущественных, шумах, доносившихся из чащи. И вдруг он услышал какой-то странный и тихий звук, похожий на плевок. Он резко обернулся и увидел, как лейтенант Никитенко тяжело оседает в траву. Батяня, подскочив к нему, заметил торчавший дротик и по его положению приблизительно определил, откуда был произведен выстрел. Он схватил автомат наизготовку и прыгнул в намеченную сторону. Совсем рядом вдруг зашелестели кусты, и с молниеносной быстротой кто-то прошмыгнул прямо перед майором, чуть ли не коснувшись ствола его оружия.

«Вот погоди, сволочь, сейчас ты у меня спляшешь польку-бабочку!» – зло подумал про себя Батяня и изготовился дать очередь в сторону резво удирающего противника. Но вдруг он снова услышал чавкающий звук, и почувствовал, что какая-то гадость впилась ему в загривок. Он быстро выдернул дротик, точно такой же, какой торчал из шеи безмятежно дремавшего Никитенко. Майор бросил дротик на землю и решительно передернул затвор, подумав: «Собак будете этой гадостью травить, а меня просто так не возьмете!», как вдруг ноги его подкосились, а тело начало безвольно заваливаться набок.

«Все-таки достали, сволочи», – успел подумать Лавров прежде, чем окончательно провалился в кромешную темноту.

Геннадий Железняк очнулся в тесном полуосвещенном помещении с плотно заколоченными окнами и смрадным запахом. Голова трещала, бока болели, а свет висевшей под потолком лампочки мучительно резал глаза. Запекшаяся на губах и лбу кровь неприятно стягивала кожу, а сломанная рука ныла. Облизнув пересохшие губы, Железняк попытался восстановить в памяти все, что произошло с ним.

Железняк вспомнил, как выпрыгнули Лавров с Никитенко, как пилот с ругательствами вцепился в штурвал гидроплана. Он еще помнил, как пилот что-то прокричал об экстренном приводнении. Дальнейшие события слились в единую болезненную, кровавую кутерьму.

Первым погиб гранатометчик – он не успел сгруппироваться и от удара его буквально размазало по стене самолета. Потом был еще один мощный толчок, ремень безопасности порвался, Железняк обо что-то ударился и провалился в темноту. Теперь он наконец пришел в сознание. Хуже всего было ощущать свою беспомощность. Рука была по-прежнему поддерживаема лишь одной деревянной шиной. Ее наложила Ружена, но Железняк этого не знал. Как, впрочем, и о том, кто был тот субъект, стоявший в данную минуту перед ним с какими-то знакомыми бумажками в руках. Прежде чем этот человек заговорил, Железняк успел его разглядеть. Это был невысокий молодой человек с весьма незапоминающимся лицом. Однако в темной шевелюре – белая прядь, не запомнить эту особую примету опытный военный разведчик не мог. Однако тот человек, похоже, не слишком любил, когда на него вот так вот пялились, внимательно сканируя с головы до ног.

– Ну что, очухался? – с самого начала Железняк почувствовал неприязнь к этому человеку, и это нехорошее ощущение с каждой новой секундой все усиливалось. Поэтому вместо вразумительного ответа «подследственный» только промычал что-то нечленораздельное. В общем-то, он бы мог вполне четко ответить на столь грубое обращение каким-нибудь бранным словом, но предпочел пока воздержаться от этого.

– Узнаешь вот это? – Курагин ткнул в лицо Железняку небольшую пачку документов. Несмотря на запекшуюся кровь, мешавшую смотреть, Железняк без труда различил свои собственные документы, тактическую карту задания и вырезку из журнала с фотографией Крумловой. Правда, о сути задания ему пока в точности ничего вспомнить не удавалось.

– Узнаешь, я тебя спрашиваю? – Курагин уже начинал нервничать и поэтому чувствительно ткнул Железняка в сломанную руку. Тот издал громкий болезненный стон и слабо выдавил из себя:

– Д-да…

– Отлично! – Курагин мерзко ухмыльнулся. – А теперь расскажи мне, Красная Шапочка, куда ты так торопилась, что у тебя в корзинке и кто были эти русские военные на берегу?

– На каком берегу? – если первая часть вопроса, поданная «шутником» Курагиным в иносказательной форме, с грехом пополам дошла до Железняка, то вопрос касательно берега окончательно выбил его из колеи.