Ей нравилась эта работа. Она теперь не представляла себя без нее. Ее бросало в дрожь от одного только воспоминания о шахте. Она полюбила Верити. Ей нравилось снова и снова придумывать, как сделать их занятия веселыми и одновременно поучительными. Она обнаружила, что это было совсем не трудно. Верити была смышленой и живой девочкой, она с готовностью отзывалась на все ее предложения.

Шерон почувствовала, как приятно ходить в чистой одежде, видеть солнечный свет и дышать свежим воздухом весь день напролет. А как приятно было чувствовать по вечерам, что ее тело не изнурено тяжелым трудом, что мышцы не ноют от боли, ставшей почти привычной за годы работы в шахте. Мисс Хэйнс заказала для нее два платья, две юбки и блузку, и Шерон носила их на работе. Она уже поняла, что это не особая доброта графа, а обязательное требование ко всем слугам в Гленридском замке, и радовалась тому, что у нее много разных вещей в гардеробе и есть возможность приберечь лучшее платье для праздников и для воскресной службы.

И самое чудесное — у нее теперь была возможность каждый день по часу играть на фортепьяно в гостиной замка. Первые дни она подходила к гостиной с опаской и чувствовала себя скованно, ожидая, что вот-вот откроется дверь и на пороге появится граф. Но он ни разу не потревожил ее во время занятий. Вот и хорошо, повторяла она себе. Очень хорошо. Она чувствовала, что стоит ей увидеть графа Крэйла, и она вновь потеряет всякое самообладание. Она презирала и проклинала себя за то, что так легко попадает в ловушку лестного внимания богатого и красивого аристократа. Краска стыда заливала ее лицо, когда она вспоминала его слова: «Вы не пожалеете, если согласитесь».

Пройдет всего месяц, и она выйдет замуж. Оуэн уже обо всем договорился с отцом Ллевелином, и отец Ллевелин долго рассказывал им о супружеском долге, а потом Оуэн сидел на кухне с ее бабушкой, обсуждая с ней, что нужно приготовить к свадьбе, — ведь у него самого не было ни матери, ни бабушки, которые могли бы помочь ему в этом. Но соседи, как всегда, с радостью займутся приготовлениями, напекут пирогов, вместе с бабушкой приведут их дом в порядок. Праздник начнется в доме, а потом, как заведено, выплеснется на улицу — потому что разве может дом вместить праздник, на который соберется весь поселок?

Это была самая счастливая неделя в ее жизни. Шерон почти забыла о том, что можно огорчаться. Но как-то раз, зайдя к Джонсам, она застала за штопкой Мэри всю в слезах. Свекор кашлял ночь напролет, и Йестин купил лекарства; на это ушли почти все деньги, отложенные на материал для новой рубахи — взамен той, которую «бешеные быки» превратили в лохмотья. В лавке накопилось столько долгов, что им едва хватит следующей зарплаты, чтобы рассчитаться с ними. А значит, им и на следующей неделе придется залезать в долги.

— Но мне грех жаловаться, Шерон, — говорила Мэри, вытирая слезы. — Грех, ведь мы не голодаем, и дети наши здоровы. Возьми хотя бы Блодуэн Уильямс. Ей пришлось пойти на работу в шахту — ее мужу придавило руку, а у них малыш, которого нужно кормить, да и самим им надо что-то есть. А ведь у нее через пять месяцев должен родиться еще один ребенок. Как это все ужасно, Шерон! За что нам такая жизнь?

Да, подумала Шерон, это напоминание ей о том, что приятная внешность и вежливые манеры графа обманчивы. Ее бросало в жар, когда она вспоминала, как дважды чуть не поддалась его обаянию. Она стыдилась своей наивности, когда в прошлое воскресенье, гуляя с ним, она почти поверила ему — поверила, что его действительно тревожат беды людей. Оуэн прав. Он реалист, он крепко стоит на земле, а не витает в облаках. Он абсолютно прав насчет графа Крэйла.

Получив свое первое на новом месте жалованье, Шерон, как всегда, отдала половину бабушке, а из оставшихся денег половину отнесла Мэри. Мэри долго отнекивалась, но потом со слезами на глазах взяла деньги. «Только для малышей — понимаешь, Шерон? — только потому, что ты настаиваешь. Не для меня, не для Хью и даже не для матери с отцом. Только для малышей». Но не прошло и часа после возвращения Шерон домой, как к ним ворвался Хью и швырнул деньги на стол. Он был просто взбешен.

— Ты позоришь меня, когда даешь ей деньги, — отчитывал он Шерон, не обращая внимания на бабушку и Эмриса. — Я, по-твоему, не в состоянии прокормить свою жену, детей и мать с отцом? Моих денег вполне хватает нам, да и Йестин приносит свои. Только попробуй сделать еще раз что-нибудь подобное — и я отлуплю тебя как следует. Шерон чувствовала себя так, как будто ее уже отлупили.

— Я ведь тоже часть вашей семьи, Хью, — ответила она. — Пусть я ушла из вашего дома, но ведь это только для того, чтобы не стеснять вас. Твой брат был моим мужем, не отталкивай меня. Разреши хотя бы помогать вам, когда у меня есть возможность.

— Это вонючие деньги! — заявил он, грохая кулаком по столу с такой силой, что Эмрис, молча сидевший у камина, приподнял брови и поджал губы.

Шерон посмотрела на деньги.

— Вонючие? — переспросила она. — Потому что они от графа Крэйла? А твои деньги, Хью, — откуда они, по-твоему?

— Я вкалываю целыми днями. Мои деньги заработаны потом и кровью, — сказал Хью. — А твои — кто знает, как они были заработаны!

— Стыдись, Хью Джонс! — впервые подала голос бабушка.

— Кое-кто здесь, кажется, хочет плеваться зубами всю следующую неделю, — угрожающе произнес Эмрис. — Я прошу тебя, Хью, извинись, прежде чем уйдешь отсюда.

Злости Хью как не бывало. Он моргал, виновато глядя на Шерон.

— Меня просто взбесило, — проговорил он, — когда я увидел у Мэри деньги. Значит, я уже сам не могу прокормить семью. Но я, конечно, не должен был так говорить, Шерон. На днях при мне кое-кто судачил по этому поводу и я сам, как Эмрис, предложил ему на выбор синяк под глаз или зуб в карман. Ей-богу, Шерон, не стоило тебе идти работать туда. Люди чешут языки по делу и без дела.