— Она женщина, — услышала она чей-то голос. — Она не выдержит двадцати ударов. Хватит и десяти.

— Она предала нас всех, — прохрипел первый. — Пусть скажет спасибо, что двадцать, а не двадцать пять.

— Десять, — настаивал на своем второй.

— Нет, двадцать, — не уступал первый. — И смотрите у меня, я прослежу, чтобы никто не бил вполсилы.

— Пятнадцать, — раздался третий громкий голос. — Ни нашим, ни вашим. Пусть будет пятнадцать ударов, но с оттяжкой. Мокрыми плетками. Пятнадцать ударов мокрой плеткой будут не хуже двадцати пяти.

— Ладно, пусть пятнадцать, — неохотно прошептал первый. — Ну, радуйся, Шерон Джонс, у тебя нашелся заступник.

Но Шерон уже не могла радоваться. Хоть бы они уже начинали, думала она. Пусть хоть тридцать, только бы уже начали.

Но вот наконец она услышала свистящий звук, глухой удар — и чуть позже почувствовала пронзительную боль, настолько оглушительную, что потребовалась еще какая-то доля секунды, чтобы она дошла до сознания. И только когда вздрогнуло все ее тело, она поняла, что наказание началось. Удар, от которого перестало биться сердце и перехватило дыхание.

И тут же второй. Боль криком кричала внутри ее.

— Погоди-ка минутку.

Она не слышала этих слов, не слышала голоса, произнесшего их. Ее сознание и ее тело были охвачены такой болью, какой прежде ей не приходилось испытывать, какой она не могла себе вообразить даже в последние три дня мучительного ожидания этой боли. И она ждала третьего удара. Того, которого она уже не вынесет, который наконец-то убьет ее.

— Открой рот, — прошептал ей кто-то, опустившись рядом на колени.

Она была уже не в состоянии думать, она подчинилась и почувствовала, что ей в рот запихивают тряпку.

— Прикуси ее, — приказал незнакомец своим настоящим голосом, на мгновение забыв, что должен таиться.

Но она была не в состоянии ни видеть его, ни вслушиваться в его голос. Она лишь проклинала его за задержку.

Оставалось тринадцать ударов. Она не считала их. Она ни о чем не думала. Она превратилась в сгусток боли. Только странное удивление на секунду мелькнуло в ее сознании — удивление тому, что она может вынести такую боль, не вскрикнув и не умерев в тот же миг, и еще тому, что боль не притупляется, а, наоборот, становится все острее с каждым последующим обжигающим прикосновением плетки к ее ноющему и кровоточащему телу.

Она не поняла, когда все закончилось. Не почувствовала, как разрезали веревки на ее запястьях и щиколотках.

Она не слышала прощального рева «бешеных», удаляющегося звона бубенчиков на их балахонах и не поняла, что наступила тишина, окружившая ее измученное, распростертое на земле тело.

Она не слышала, как они ушли.

Как не слышала голосов дедушки и Эмриса, Хью и Йестина. Она не понимала, что Йестин плачет, не чувствовала, как он гладит ее по голове и целует в щеки, не слышала, как он вслух восхищается ее мужеством.

Нет, она не потеряла сознание. Она могла думать.

Александр, думала она.

Александр, где ты ?

Почему ты не пришел ?

Алекс не стал вызывать к себе Джошуа Барнса. Разумеется, Барнс должен знать. Все уже знают о том, кто стал жертвой «бешеных быков». Все, кроме него, графа Крэйла. Но он не станет выяснять этого у Барнса. Он спросит об этом у Шерон.

Она знала обо всем с самого начала и именно поэтому взяла с него обещание не выходить ночью из замка. Он спрашивал себя: подтвердились ли ее опасения? Может, они были напрасны? Может, жертвой стал кто-то другой, а вовсе не ее молодой деверь?

Он пригласит ее на обед, размышлял Алекс. Или нет. Лучше он вызовет ее к себе в кабинет для доклада об успехах Верити. Тогда ей не удастся избежать разговора. Алекс уже собрался было послать мисс Хэйнс в детскую, но передумал. Он сам пойдет туда. Ему достаточно будет просто увидеть Шерон, чтобы понять, пострадал ли ее родственник.

В детской было непривычно тихо. Он открыл дверь, почти уверенный, что в комнате никого нет. Наверное, Шерон и Верити отправились на прогулку — сегодня впервые за много дней выглянуло солнце. Хотя на холмах, наверное, еще должно быть сыро, подумал Алекс.

Но они сидели за столом у окна: Верити, склонившись над листом бумаги, что-то старательно выводила на нем, а Шерон неподвижно, с прямой спиной, сидела напротив, наблюдая за работой подопечной.

— Доброе утро, — сказал Алекс. — Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Продолжайте. Верити улыбнулась ему своей солнечной улыбкой.