– Я могу вам чем-нибудь помочь? – приятный мужской голос, прозвучавший прямо над ухом, заставил ее на миг оторваться от Насти. Обернувшись, она не поверила своим глазам – рядом стоял сам Суворов. У него за спиной двумя каменными глыбами возвышались неулыбчивые охранники. – Вам помочь? – повторил Суворов и озабоченно посмотрел на плачущую Настю. – Какая хорошенькая девочка! – он перевел взгляд на Маргариту. – Очень похожа на вас. Такая же симпатичная.

«Ничего себе, любящий муж, – подумала та. – Но, кажется, лед тронулся. И теперь все зависит только от меня».

Как всякая женщина, Маргарита могла заставить себя заплакать в любой момент. А тут ей даже не пришлось прилагать усилий: слезы выступили на глазах сами собой.

– Я только что прилетела… – пролепетала она. – Меня должны были встретить, но не встретили… Я не знаю, что делать…

– Вас должен был встретить муж?

– Мама… Мой муж погиб.

На лице Суворова появилось сочувствие.

– Как зовут вашу дочку?

– Настя.

– Не плачь, Настенька, – Суворов наклонился к малышке, и (о чудо) та вдруг перестала плакать так же резко, как начала. – Так, одна проблема, кажется устранена. Теперь что касается вашей мамы, – он (вот что значит человек действия!) небрежным жестом вытащил из нагрудного кармана сотовый и включил его. – Назовите номер, по которому я могу с ней связаться.

Маргарита назвала номер своего же сотового, который лежал у нее в кармане и был отключен. Суворов быстро защелкал клавишами, приложил трубку к уху и тут же разочарованно поморщился:

– Абонент недоступен.

– И что же мне делать?

Суворов повернулся к своим охранникам:

– Ребята, возьмите сумку девушки… Кстати, как вас зовут?

– Рита…

– Так вот, Рита, вы поедете в моей машине. Меня, в отличие от вас, встречают. Я отвезу вас с малышкой прямо к дому вашей мамы. Ключи от квартиры у вас, надеюсь, с собой?

– Ключи у соседей, – кивнула Маргарита и, напустив на лицо растерянность, пробормотала: – Но я вас совершенно не знаю…

– Значит, познакомимся. Меня зовут Олег Валерьевич. Трудно выговариваемые имя и отчество, не правда ли? Лично вы можете называть меня Олегом. – Он нагнулся к Насте и указательным пальцем дотронулся до ее гладкой щечки. – Неужели я похож на негодяя, способного обидеть такую милую девочку?

Охранники, все это время прикрывавшие тылы Суворова, предпочитали не вмешиваться в его переговоры с хорошенькой мамашей. Мало ли какая у хозяина блажь? Может, он хочет обменяться с этой красотулей телефончиком? Но в тот момент, когда Суворов предложил Маргарите сесть в его машину, один из охранников не выдержал:

– Олег Валерьевич, мы не должны брать посторонних.

На лице у Суворова проступили красные пятна. Было видно, что он не привык, чтобы ему перечили.

– Она поедет с нами, – тихо, но твердо заявил он и, стремительно развернувшись, направился к выходу.

Если бы Зиновьев не наблюдал эту сцену собственными глазами, он сказал бы, что его ребята преувеличивают. Внедрение Волошина исполнила виртуозно. Сыграла на сентиментальности своего «подопечного», да как сыграла! Даже сам Зиновьев в какой-то момент усомнился: а Волошина ли это вообще? Испуганная девчонка в джинсовых шортах с грудным ребенком на руках ничуть не походила на хозяйку крутого детективного агентства. Заморыш заморышем, в глазах – страх и растерянность, движения угловаты. Никакого сравнения со светской львицей, знающей себе цену, и никакого внешнего сходства с той матерой террористкой, которая хладнокровно палила из автомата у ворот посольства.

«Актриса… Ей-богу, актриса! – с восхищением думал Зиновьев, наблюдая за ее перевоплощением. – Как ни крути, люди Саранского обскакали нас по всем параметрам – и в работе с агентами, и в подготовке к спецоперациям… Впрочем, похоже на то, что у нас появился шанс отыграться».

Оторвавшись от газеты, которую он якобы читал, Зиновьев окинул взглядом зал ожидания. Его ребята, в отличие от Волошиной, держались скованно, хотя в целом не выделялись из толпы. Заняв удобные позиции для наблюдения, они нетерпеливо поглядывали на подполковника – ждали сигнала к задержанию. Но Зиновьев не торопился. Во-первых, брать Волошину в зале, битком набитом людьми, было опасно – она могла оказать вооруженное сопротивление. И тогда не избежать случайных жертв. Была и вторая причина, по которой Зиновьев оттягивал решающий момент захвата: а что, если при обыске у Волошиной не обнаружится ничего компрометирующего?

«Нет, это исключено! Не зря же она так обхаживает этого молодца. Даже ребенка откуда-то притащила, чтобы втереться к нему в доверие. Похоже на то, что ее главная цель – очутиться в одной машине с этим олухом… Интересно, как она собирается его ликвидировать? И собирается ли вообще?»

Терзаемый сомнениями, Зиновьев бросил короткий взгляд в сторону Волошиной и с удовлетворением отметил, что ситуация наконец-то сдвинулась с мертвой точки: главный фигурант – брюнет в дорогом костюме – решительно направился к выходу. Волошина с ребенком на руках и охранники последовали за ним.

Зиновьев свернул газету – это был знак. Ребят как ветром сдуло. Мысленно досчитав до десяти, подполковник неторопливо двинулся за ними. Но в тот момент, когда он подошел к тяжелой стеклянной двери, ему сделалось нехорошо. Сердце заныло, к горлу подкатила тошнота, а где-то в области желудка образовался твердый комок. Не хватало воздуха. Зиновьев попытался расстегнуть ворот рубашки. Трясущиеся пальцы не слушались, и, разозлившись, он вырвал пуговицу с корнем. Дышать стало легче, но тошнота и слабость не проходили.