Мирабель легонько прикоснулась к его лбу. Он был горячий.

— Щиколотка у вас, наверное, распухла. Если стаскивать сапог, можно причинить вред.

Он взглянул на нее. Взгляд его, кажется, стал более осмысленным.

— Сапоги. Конечно. Я сделаю это сам.

— Вы совсем окоченели, — сказала она, — и руки плохо двигаются. Прошу вас, будьте благоразумны, позвольте Джозефу сделать это.

Мистер Карсингтон взглянул на свои дрожащие руки.

— Не надо Джозефа. Сделайте это сами. Вашими прохладными твердыми руками. Разрежьте их оба, как считаете нужным. Я имею в виду сапоги. И не обращайте внимания, если я буду всхлипывать. Эти сапоги мне очень дороги. — Он бросил на нее озорной мальчишеский взгляд. — Я пошутил, чтобы заставить вас улыбнуться. Вы цените шутки, я знаю.

Мирабель, несмотря на тревогу, действительно улыбалась. Взяв из рук Томаса нож, она опустилась на колени и принялась за дело.

Как только сапоги сняли, все остальное пошло как по маслу. После ванны мистер Карсингтон согрелся. Он позволил уложить себя в постель, подсунув под больную ногу подушки и приложив к лодыжке мешок со льдом. Зайдя к нему некоторое время спустя, Мирабель увидела, что он задремал.

Он проспал недолго, потом забеспокоился и стал что-то бормотать, как это было тогда, когда она пыталась осмотреть его в ручье. Она попробовала успокоить его, но он еще сильнее заволновался.

— Я не могу здесь лежать, — сказал он, приподнимаясь с подушек. Вырез его ночной сорочки распахнулся, обнажив часть груди, покрытую курчавыми темно-золотистыми волосами. Волосы были влажными, как и край ворота. На шее билась жилка. — Где моя одежда?

Мирабель напомнила ему, что его одежда промокла и что слуги приводят ее в порядок.

— Ах да, — произнес он и снова откинулся на подушки. Она поднялась с кресла и натянула на него одеяло.

— Вы утомлены, — сказала она. — Вы подвернули лодыжку и, мне кажется, простудились. Отдохните.

— Черт возьми, я совсем запутался, — сказала он. — Я ударился головой? — Он закрыл глаза, а она принялась шагать из угла в угол, надеясь, что доктор не заставит себя слишком долго ждать.

Не прошло и получаса, как мистер Карсингтон сбросил с себя одеяло — очевидно, не сознавая, что обнажает свои длинные мускулистые ноги в ее присутствии, — и позвал своего слугу.

Джозеф, которому было приказано прислуживать ему, поспешил к нему, но больной оттолкнул его, вскочил с постели и, выругавшись, ухватился, чтобы удержаться на ногах, за спинку кресла, с которого только что встала Мирабель.

— Нога должна ходить, — в ярости заорал он. — Что, черт возьми, с ней происходит?

— Сэр! — послышался решительный голос. — Возьмите себя в руки!

Мистер Карсингтон застыл на месте, переведя взгляд на фигуру в дверном проеме.

— Что означает весь это шум, сэр?

Мистер Карсингтон опустился на кресло и встряхнул головой, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Мистер Карсингтон немного не в себе, — сказала Мирабель спокойным тоном, хотя сердце у нее бешено колотилось. — Он подвернул лодыжку и… — Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — И возможно, у него сотрясение мозга или простуда. Этого я не могу сказать, но ему плохо.

— Я слышал о несчастном случае, — произнес капитан. — Возвращаясь из Мэтлока, повстречал парнишку, которого вы послали за доктором Вудфри. Боюсь, доктор немного задержится. У него масса неотложных случаев.

— Я никогда не болею, — заявил мистер Карсингтон. Он сидел на кресле боком, обхватив одной рукой спинку. — Никогда. Но все же не следовало бы оставлять здесь эту огромную вонючую кучу. Я не неженка, но даже меня тошнит. А они так спешили. Ну, вы знаете, как это бывает. — Он обращался к капитану Хьюзу, который, как и Мирабель, не имел ни малейшего понятия, что он имеет в виду.

Однако капитан кивнул:

— Разумеется, знаю.

— А может быть, и не знаете. Я, кажется, болтаю всякий вздор. Я ударился головой, не так ли? Ну конечно. Только сотрясения мозга мне и не хватало.

«Спокойно, — сказал себе Алистер. — Будь мужчиной, черт бы тебя побрал».

В данный момент если даже он был мужчиной, то себя не узнавал. Он не мог даже двинуться, чтобы не начался приступ рвоты. Он не был уверен, отрезал ли хирург ему ногу. И приказал себе думать о чем-нибудь другом — все равно о чем.

Кру. И его предчувствие. Ну не смешно ли? Ведь это война. А на войне ранят, калечат, убивают. И все же Алистер не был готов к такой бойне. Целые акры земли, покрытые телами, а среди них множество его друзей. Мертвые и умирающие, упавшие в грязь, чтобы никогда больше не подняться.

Где-то поблизости послышался женский голос. И мужской. Но он принадлежал не Горди. Тогда кому же?

— Думаю, ему все это мерещится, — сказал мужчина.

— Это не совсем так, — возразил Алистер.

— Вы сказали, что вам плохо, — продолжал мужчина. — Что-то вызывает у вас тошноту. Помните? Вы сказали, что это какая-то вонючая куча.