— Так и по твоей. — Силка Хрупчик перевел взгляд на Зазыбу: — А может, Денис, пока гонял коров, так прозевал. Иван теперь ведь тоже в начальниках у нас. Счетоводом стал.

— Это при мне было, — кивнул головой Зазыба.

— Мое дело писать, — будто открещиваясь от чего-то, сказал Падерин.

— Я потому о работе, — объяснил Силка Хрупчик, — что вспомнил: остались в лесу клепки мои. — Силка немного мастерил по бондарному делу и несколько дней назад пощепал осину, а привезти не успел. — Так, может, коня какого взять?

— Одноглазку, — шутя подсказал Иван Падерин.

— Это уж ты сам вози на одноглазой! — отмахнулся Силка Хрупчик.

— Смотри сам, какого, — сказал Зазыба, — я теперешних коней не знаю.

— А зачем тебе, Силантий, клепки? — поинтересовался Иван Падерин. — Не ко времени. Бочки теперь ведь некуда будет сбывать.

— Это поглядеть еще надо, — сказал Силка Хрупчик.

— Раньше, так на ильинки…

— А теперь на воздвиженье! В Медведи поеду и продам. Думаешь, в войну людям и бочки не нужны?

— Когда это ильинки нынче были?

— Они завсегда припадают на август, на второй день, — подсказал Парфен Вершков.

— Такая кутерьма, — вздохнул Иван Падерин. — Тут и про святых забудешь.

— А то без этого ты крепко о них помнил! — засмеялся Силка Хрупчик. — Теперь, должно, и попы толком не знают, какой праздник за каким идет. Я сам про ильинки помнил, следил, чтоб на базар в Бабиновичи попасть…

Парфен Вершков, вспомнив прежний разговор, сказал Роману Семочкину, кивнув на Рахима:

— Раз привел в деревню человека, позаботиться должен. Пока он власти дожидаться будет.

— Так теперь бабушка надвое сказала, — засмеялся Иван Падерин. — Браво-Животовский явно не уступит ему власть, раз сам пошел в Бабиновичи. Как пить дать, не уступит.

Но Парфен Вершков не обратил внимания на то, что вдруг встрял в разговор счетовод. С присущей ему серьезностью продолжал:

— Так пока он власти дожидаться будет, пристроил бы его к своей свояченице.

— К какой еще свояченице?

— Ну, к Акулине. Ведь давно без мужика живет. Сколько это прошло, как Евдоким помер?

— Лет семь уже, — подсказал Силка Хрупчик.

— Ну вот! Зачем же ей без мужика пропадать? Сам говоришь, Рахим твой мастак по этой части. Зачем ему со всей деревни бабы? Свояченицы твоей хватит.

— Ты это, следовательно!.. — метнул на Парфена злой взгляд Роман Семочкин:

Мужчины засмеялись.

— Может, еще зря Роман хвалит Рахима, — подначил Иван Падерин.

— Не зря! — повысил голос Роман. — Следовательно, знаю, раз говорю.

— Что, вместе сходили уже куда-нибудь? — не отставал от него Иван Падерин.

— Сам рассказывал. В тюрьме был за это. Взял там одну силой, а ему припечатали, следовательно.

— Правильно сделали, — сказал Парфен Вершков.

— Значит, научен уж вежливому обращению со слабым полом?.. —добавил, смеясь, Силка Хрупчик.

— Так то было при Советской власти, а теперь… — будто усомнился Иван Падерин.

— Понятливому человеку наука завсегда впрок бывает, — сказал Парфен Вершков.

— Ну, а если непонятливый попадется? — посмотрел на него Иван Падерин.

— Так говорят — горбатого могила исправит, — солидно ответил Парфен Вершков и обратился к Роману Семочкину: — Откуда он сам-то?

— Из-за Волги, — сказал Роман.

— Так Волга большая. Там вон сколько народу живет.

— Я не допрашивал, следовательно.

— Как же это, привел человека, а сам не знаешь о нем толком?

— Что надо знать — знаю.

— А из тюрьмы он давно? А то как-то получается непонятно — будто из тюрьмы да в армию сразу? Что-то я сомневаюсь. Так нe бывает. В армию такого не возьмут.

— Так то было давно. Он уже, следовательно, лет пять как отсидел.

— Ну, это другое дело. Это понятно, Могли призвать. Решили, что человек исправился.

— Как же, исправился! — осуждающе покачал головой Иван Падерин. — Ежели б исправился, так не сидел бы с нами на бревнах. Воевал бы где-то.

— Его ж Роман привел. Сам сбежал и его привел, — уточнил Силка Хрупчик.

— Ежели б упрямился, так не привел бы, — ответил ему Парфен Вершков.

— Верно Парфен говорит — горбатого могила исправит, — сказал Иван Падерин.