– Лусиус Фелтон знал, что ты богат? – удивилась Аннабел.

– Невозможно обернуть капитал и тому подобное без того, чтобы не столкнуться с парочкой людей, заинтересованных в том же самом. Естественно, мы никогда не встречались, поскольку я посылаю вместо себя секретаря, который занимается делами, требующими личного участия…

– Эван, – перебила Аннабел, – насколько ты богат?

Он улыбнулся ей, и в его облике не осталось почти ничего от наивного простачка.

– Полагаю, я самый богатый человек в Шотландии, плюс-минус один-два замка, – ответил он.

Аннабел откинула голову на подушку.

– Хочется верить этому.

– Потому что я охотно иду на риск, – сказал он, глядя на нее и забавляясь от души. – И этим я приумножил свою собственность. И порой мне кажется, что, избавляясь от нее, я избавляюсь от ответственности.

– Но все, что ты делаешь, возвращается к тебе сторицей, – предположила она.

Он кивнул.

– Если ты не трясешься над богатством, а просто работаешь, то оно само идет к тебе в руки. А если ты избегаешь обязательств, то они идут к тебе косяком.

– Я тебе не очень верю. Как бы ты себя чувствовал, как бы ты в действительности себя чувствовал, если бы перестал быть графом Ардмором? Это такая же неотъемлемая часть тебя, почти как если бы ты был средневековым феодалом, владеющим фермерами и крестьянами, и всеми теми людьми, что живут в замке и зависят от тебя.

Он серьезно отнесся к ее вопросу.

– Стало быть, если я лишаюсь титула графа…

– Да.

– И замка.

– Да.

– И всей собственности…

– Более того. Ты лишаешься всех людей, которые любят тебя и зависят от тебя. И обитателей коттеджей, своей прислуги, Мака. Всех людей и вещей, которые придают тебе вес в глазах света.

– В таком случае… а ты у меня останешься?

Была в его низком голосе нотка, от которой дрожь пробежала по ее телу, и она вымолвила, едва дыша:

– Полагаю, да. Я думала, что выхожу замуж за графа, у которого за душой нет ни гроша.

– В таком случае мне все равно. – Он даже не дотронулся до нее, а она почувствовала себя так, словно изведала сладчайшую ласку в жизни. – Если бы у меня была ты, то я бы смог начать все заново в этой лачуге и прокормить нас.

Аннабел попыталась улыбнуться, но губы ее задрожали.

– Я рада, что нам не надо здесь жить, – наконец вымолвила она.

– Я бы мог каждый день питаться картошкой с маслом и быть счастливым.

– У тебя бы не было иного выбора, – с легким заливчатым смешком заявила Аннабел, – поскольку это все, что я умею готовить.

– Это не так уж ужасно, правда?

– Да, – ответила она. – Все оказалось не так, как я была склонна думать.

– Отец Армальяк говорит, что человек должен быть готов отказаться от мирских благ без всякого сожаления, – сказал Эван, повернувшись на бок и уткнувшись носом в ее плечо.

– Тем лучше для него, – немного сердито ответила Аннабел. – Я не верю, что ты смог бы это сделать, хоть ты и утверждаешь обратное. Это только на день-другой.

– Поверь мне, – сказал он, но голос его заглушали поцелуи. Он прокладывал поцелуями дорожку вниз по ее шее, вдоль ключицы…

– А что, если бы меня у тебя тоже не было? – поинтересовалась Аннабел. – Что тогда?

Он даже не колебался:

– Если бы у меня не было никаких обязательств и я был бы вынужден жить без тебя, то я бы стал монахом. Или священником. Что-нибудь в этом роде.

В итоге они вообще не сомкнули глаз. Они лежали, прижавшись друг к другу, – обессиленные и расслабленные, – когда солнечные лучи начали пробиваться из-под занавески.

Аннабел вдруг произнесла:

– Знаешь, что рассказывала мне Тесс о любовной близости между супругами?

Эван покачал головой:

– Надеюсь, это не была какая-нибудь глупость о том, чтобы лежать пластом и терпеть.

– Она сказала, что я должна делать со своим мужем все то, что он делает со мной, – изрекла она, всеми силами стараясь придать голосу обольстительное выражение. А поскольку Аннабел годами оттачивала искусство обольщения, то она очень, очень хорошо разбиралась в этой премудрости. – Это означает, о, мой без пяти минут муж, – пояснила она, – что нынче ночью…

Теперь на его лице не было ни тени веселья.

Улыбка ее из обольстительной сделалась лукавой. Тут она вытянула палец и коснулась им гладкой кожи его груди. Нежно, очень нежно она прокладывала этим пальцем тропинку все ниже… и ниже…

– А как называется кроличий поцелуй, когда целуют не кролика? – спросила она, наслаждаясь тем, как напряглась его челюсть.

Ее палец устремился к его отвердевшему естеству. Эван содрогнулся. Однако он не сводил с нее глаз. И не смеялся.

Аннабел надула губки, и вот он уже навалился на нее с силой, которой она была бессильна противостоять, впившись в ее губы с неистовостью, от которой она задрожала под ним, словно и не лежала всего минуту назад, размякнув от удовольствия.