– В самом деле, принцесса…

– Не смей называть меня принцессой! – оборвала его Элен. – Отныне можешь считать себя уволенным! Готовь письменное заявление об уходе по собственному желанию.

Жак сначала недоуменно заморгал, а затем громко расхохотался:

– Увольняешь? Это меня-то, своего верного работника? Я помогал тебе создавать журнал, можно сказать, на пустом месте!

– Повторяю: ты уволен. Я и так слишком добра к тебе, позволяя уйти по собственному желанию. Передай все отснятые здесь пленки Любе.

– А если не передам? – спросил он насмешливо.

– Я предъявлю иск, и тогда тебе конец. Слухи быстро разнесутся по всему свету, и тебя будут считать ненадежным. Ни один, издатель даже смотреть не захочет на твои снимки.

Жак в запальчивости швырнул на тарелку салфетку.

– Прекрасно! Ноги моей не будет в твоем офисе, пока ты отсутствуешь! Вот когда вернешься, тогда и поговорим.

– Интересно, о чем?

– О моем выходном пособии. – Он потрепал Элен по щеке. – Но с этим можно обождать. Я не хочу портить тебе отпуск, принцесса.

И не успела Элен ответить, как Жак уже зашагал к отелю. Она чуть не задохнулась от злости: так любить его и доверять ему, а он… Ей вдруг захотелось позвонить Скаури и отказаться от круиза, но, немного поразмыслив, Элен передумала. Они опережали график, и у Любы достаточно времени, чтобы найти кого-то проявить пленки, а пока они воспользуются услугами свободного фотографа. Например, Сесиль Битон, или Уильяма Клайна, или Гиро. Почему она должна страдать из-за Жака?

Начинался новый день, солнце уже нещадно палило, но с моря, как обычно, веяло живительной прохладой. За волнорезом покачивались на воде белые яхты, стоявшие в кильватере за быстроходными катерами, что расположились между башнями-близнецами при входе в порт.

Жак стоял в тенечке на улице Ремпарт. Отсюда открывалась величественная панорама гавани с ее скалистым берегом. На шее у Жака висел цейсовский бинокль, но ему было не до красот – он явно кого-то ждал.

Послышались чьи-то шаги. Наконец-то! Жак быстро оглянулся и не смог сдержать улыбки. На встречу с ним шел Юбер де Леже. Лицо его раскраснелось, а грудь тяжело вздымалась от бесконечного подъема. В Монако, куда ни пойдешь, приходится либо взбираться в гору, либо спускаться с горы.

– Ты опоздал, – укоризненно произнес Рено.

– Это что, очень важно? – угрюмо спросил Юбер. – А ты думал, я прилечу к тебе на крыльях?

– Неплохо бы тебе научиться разговаривать. – Жак сунул руки в карманы и кивнул в сторону гавани. – Не находишь, что вид отсюда прекрасный?

Юбер промолчал.

– Узнаешь хоть какую-нибудь яхту?

– А что, должен узнать? – с вызовом спросил де Леже.

– Посмотри-ка на первый причал.

Жак снял бинокль и протянул его Юберу. С минуту тот стоял в нерешительности, потом посмотрел в окуляры. Он увидел четырехпалубную яхту средиземноморского типа и всмотрелся попристальнее. Вне всякого сомнения, это была самая большая яхта во всей гавани, размером с небольшой океанский лайнер – триста тридцать футов в длину. Заостренный для быстроходности нос, корма округлых очертаний, два самолета-амфибии, за палубным грузоподъемником – быстроходные катера.

– Чья это яхта? – спросил Юбер.

– Это «Евангелия» Скаури. Правда, ведь, огромная? – Де Леже снова поднес к глазам бинокль. К причалу подъехали сразу пять «роллс-ройсов», Юбер насчитал двенадцать человек, вышедших из машин. Внезапно лицо его побелело: он узнал Элен. Она была в сандалиях на пробковой подошве, цветастом платье, круглых солнцезащитных очках и большой соломенной шляпе. Юбер даже не заметил, каким взглядом следит за ним Жак. Все его мысли занимала только она.

Руки де Леже задрожали. Страсть, которую он когда-то к ней испытывал, к этому времени переросла в качественно другое, но такое же сильное чувство.

В ненависть.

Едва «Евангелия» скрылась из виду, взяв курс на Ментону, Жак с Юбером отправились в «Аристон-бар». Здесь было прохладно, и они затерялись среди туристов, желавших промочить горло.

Они заняли столик в тихом уголке, но разговор не клеился. Де Леже воспринимал Жака довольно враждебно.

– Мы ведь особо не жалуем, друг друга, – сказал он, с подозрением глядя на фотографа. – Чем вызван такой интерес к моей персоне?

– Исключительно тем, что в наших общих интересах сейчас заключить перемирие и объединить силы. – Жак освежился горьковатым кампари. – Я знаю, что ты меня не любишь. Мало того, ты нередко оскорблял меня на людях, я же, тем не менее, о тебе ничего такого не рассказывал.