– Возьми меня с собой, – настойчиво повторил Адриан. Его темные глаза сверкали от возбуждения.

– Это решаю не я, – сказал Пол. Адриан горько усмехнулся.

– Даже если бы это решал ты, ты бы меня не взял. Пол покачал головой.

– Но почему? Потому, что я бастард?

– Да, потому, что ты мой незаконнорожденный сын. Но не по той причине, по которой ты думаешь, – ответил Пол. Мысленно он увидел Эмиаса: взять Адриана – значило бы предать старшего сына. Но времени на объяснения не было – остальные уже садились на коней. Он поспешно добавил:

– Мы поговорим, когда я вернусь, – и пошел к лошади.

Норфолк обещал золотые горы, но Пол чувствовал, что это ложь. В его поведении было что-то суетливое и лицемерное: ему хотелось просто поскорее избавиться от парламентеров. Он тепло приветствовал Пола как родственника, но взгляд его черных глаз в щелях сурового лица предупреждал – не лезь не в свое дело. Аска его обещания удовлетворили, и когда герольд Ланкастер объявил всем мятежникам королевское помилование, то, в общем, делать было уже нечего. Они вернулись в Понтефракт, и Аск объявил паломникам, что их требования удовлетворены. Грамота о помиловании была прочтена публично при стечении народа, и огромная армия северян начала рассеиваться.

Готовящегося к отъезду Пола нашел Адриан. Он упал на колени перед отцом и протянул ему белую розу:

– Это символ мира, – произнес он. В окрестностях замка были заросли диких белых роз, так как замок, перед тем как стать собственностью Короны, принадлежал герцогу Йоркскому. – Я нашел ее в углу двора. Там она спряталась от морозов, и зимнее солнце заставило ее расцвести. Приколешь ли ты ее на грудь, отец, в знак того, что ты простил меня?

– Простил тебя? – удивился Пол. Ему хотелось погладить юношу по мягким кудрям склоненной головы. – За что?

– За то, что я покинул двор своего господина, – поколебавшись, ответил Адриан.

– А, да. А почему ты это сделал?

Юноша снова замолчал. Пол протянул руку и взял розу, а затем притянул юношу и поднял его на ноги.

– Адриан, сын мой, скажи мне правду. Скажи мне, что таится в твоем сердце, неважно, хорошо это или нет. Дай мне понять тебя!

На мгновение ему показалось, что его призыв будет понят – с такой болью смотрели на него большие, черные, похожие на оленьи, глаза. Но вдруг огонек угас, и Адриан снова овладел собой.

– Понять меня? Слишком поздно, отец. Ты упустил свой шанс. Тем не менее я когда-нибудь скажу тебе, что у меня на уме, но не сейчас. Время еще не пришло.

– Хорошо, – холодно ответил Пол и отвернулся.

– Могу ли я поехать с тобой? – спросил Адриан. Пол устало оглянулся:

– Как хочешь. Куда ты едешь? Адриан пожал плечами:

– Куда глаза глядят. У меня есть предчувствие, что королю потребуются козлы отпущения за его позор, а я вовсе не хочу стать одним из них. Я поеду на север – лев страшнее на расстоянии.

– Поэтому ты и взял себе такой псевдоним – Граф Нищета?

– Ты догадлив, отец. Да, мне не хотелось, чтобы кто-то узнал, кто я такой.

– Но почему вообще ты принял участие в восстании?

Адриан некоторое время оценивающе, как птица, смотрел на него – казалось, впервые он заволновался, как бы правда не появилась, наконец, на свет из-под своего панциря. – Я думал... мне показалось... что это правое дело. А людям нужен был вождь.

– Нужен вождь. А вождь – его ведь любят, не так ли? – тихо спросил Пол.

Но панцирь мгновенно затвердел снова.

– Естественно. Лесть – приятная пища.

Пол кивнул. Ему показалось, что он лучше понял сына: при дворе Норфолка он был никем, а ему хотелось стать значительной фигурой, пусть даже во главе восставших крестьян. Главное – это любовь, неважно, в какой форме.

– Ты можешь ехать со мной, – коротко ответил Пол. – Я должен выезжать немедленно. Идем.

Адриан послушно наклонил голову, и они вышли вместе. На скудном зимнем свету Пол остановился, расстегнул застежку плаща и приколол розу. Затем он приказал самому легкому из своих слуг оседлать мула, а его лошадь отдал Адриану. Юноша легко взлетел на нее, с грацией, болезненно напомнившей Полу себя самого в юности. Несмотря на свою поношенную одежду, Адриан явно был личностью, которую невозможно было не заметить – высокий, красивый и жесткий. Под сделал знак, чтобы он скакал позади него, и небольшая кавалькада вылетела со двора замка и направилась на север.

По мере их продвижения темнело и становилось холоднее. Пол видел, что сына знобит в рваной одежде, но у него не было с собой ничего, чтобы дать ему взамен. Искалеченная рука ныла: это к снегу, даже к бурану. Когда снега нет долго, это к суровой зиме. Пол хотел поскорее добраться домой. Он мечтал оказаться в залитом светом факелов зале, где потрескивают в камине бревна, стоят жаровни, пенится вино, а на столе ждет горячий обед, и, сидя с семьей в зимней гостиной, ощутить тепло лежащей у ног собаки. А сильнее всего он тосковал по Нанетте, все понимающей и сочувствующей ему, по ее чудесному телу, прижавшемуся к нему, ее объятиям, когда они занимались любовью. Он пришпорил лошадь, пустив ее в галоп, чтобы не тратить времени зря.