– Не надо, – вскинув руку, попросила Тамара.

– Мы нашли место, где мысли струятся, прежде чем превратиться в слова. И наши мысли полночи были одинаковыми. Как две реки, текущие рядом, без слов и без конца. Когда пришло утро, ты сказала мне одну вещь, которую только я…

– Пожалуйста, не надо больше.

Панические ноты в ее голосе остановили его.

– Но почему?

– Я решила, что вам лучше ничего мне не рассказывать.

– Но должна же ты знать. Ведь это ужасно, когда не знаешь.

– Конечно, я хочу знать. Но слушать очень утомительно. Я хочу вспомнить сама, если этому вообще суждено случиться.

– Я как раз этого и хотел – помочь тебе вспомнить.

– Вряд ли кто-то может помочь мне после того, что произошло.

– Такие способы есть. Память никуда не девается – она продолжает струиться, как свет. Мы сами закрываем перед ней двери и, оставаясь зрячими, сидим в темных комнатах. Это и называется «забывать».

– Есть двери, которые навсегда остаются запертыми.

– Неправда. Любую дверь можно открыть. Главное – подобрать ключ.

– Хотела бы я в это поверить. Хотела бы обладать вашей верой.

– Ты говоришь, что у меня есть вера, – улыбнулся он, – а ведь меня обвиняют в безверии.

– Неужели?

– Разве ты не помнишь?

– Тогда вы должны быть самым верующим из всех неверующих.

– Ты и раньше говорила мне то же самое.

– Правда?

– Да. Мне кажется, ты начинаешь вспоминать.

– Нет, просто наблюдаю…

– Всего лишь?

– Если я что-то и вспоминаю, то только вещи, которые говорили о вас другие.

– Ты уверена?

– Право же, это очень утомительно, – холодно ответила она.

– Извини. Теперь уже поздно, и…

– Дело не в этом. Просто на мне уже испробовали все эти мнемонические штучки, и они не помогли.

– К тебе приходил мнемоник?

– Да, Томас Ран – я думаю, вы хорошо его знаете. Он был здесь сегодня утром.

– Искал ключи?

– Ну да, ведь мнемоники именно этим и занимаются. Он пробовал ключевые слова, обонятельную технику, гештальт, ассоциативную память. Даже показал мне симуляцию, составленную каким-то анималистом – мы с вами вдвоем. Что-то вроде шока, чтобы пробудить память. Меня это действительно шокировало, но не так, как было желательно мастеру Рану.

Данло кивнул, и его взгляд случайно упал на чайный столик, черный и отполированный, как обсидиановое зеркало, но слегка захватанный пальцами. Там виднелось его слабое, полное беспокойства отражение. Вид собственного лица обычно забавлял Данло, но эта физиономия, потрясенная увечьем Тамары, не нравилась ему, и он прикрыл ее голой ладонью. По столешнице тут же побежали индиговые, светло-зеленые и красные полосы. Это, вероятно, было самумское изделие, прибор, с помощью которого цефики читают простейшие эмоции. Поверхность стола, сделанная из чистого мерцальника, переливалась самыми экстравагантными красками, словно глаза скутари. Потом она остановилась на одном цвете, самом неприятном из всех оттенков желтого. Данло не знал, какие цвета что обозначают, но то, что он испытывал в настоящий момент, было смесью досады и отвращения.

Он отнял руку от стола, который сразу же снова почернел, и сказал:

– Анималист, чтобы сделать эту симуляцию, должен был использовать наши изображения и голоса, верно? А потом уже выстраивать их в определенном порядке?

Он заметил, что Тамара смотрела на стол внимательно, как охотник, определяющий погоду по приметам на небе, и ни разу не коснулась его руками.

– Вы красивый мужчина, – сказала она, – а я куртизанка. Анималисты-нелегалы всегда воруют изображения таких, как мы, для своих симуляций.

– Но Томас Рас – не анималист.

– Да, но кто знает, какие у него знакомые?

– Может быть, это Бардо делал видеозаписи всех, кто приходил к нему в дом.

– Меня бы это не удивило.

– Да. Но ты говоришь, что эта симуляция не подействовала на твою память?

– Совершенно не подействовала.

– Возможно, в этих картинках отсутствует какой-то ключевой элемент.

– Томас Ран пришел к такому же выводу. И решил, что мне нужно увидеться с вами лично.

– Я надеялся… что ты меня узнаешь. Что мой голос покажется тебе знакомым.

– Мне бы очень этого хотелось.

– Выходит, я тоже потерпел неудачу.

Его голос, живой голос, исходящий из горла столь же естественно, как голос любого зверя, – вот что должно было послужить ключом. Отомкнуть ее память или, на худой конец, затронуть в ней какие-то глубокие эмоции.

Она осталась глуха ко мне, подумал Данло. Ее сделали глухой.

Тамара, откинув волосы назад, сказала:

– Ран попробовал даже дать мне каллы, но и это не помогло – мне просто не верится, что я имела раньше пристрастие к этому наркотику.