Позже он записал еще восемь кассет Галича, фактически – полное собрание, знал наизусть едва ли не все песни, повторял про себя взяться за руки среди пепла, повторял то ли шлюха ты, то ли странница, повторял и кубики льда в стакане звякнут легко и ломко, повторял я пою под закуску и две тысячи грамм. По ночам в десятом классе, когда он пробирался через бесконечные варианты вступительных задач, ставил одну из кассет на "Электронику-302", надевал большие, в полголовы, советские наушники и слушал глуховатый голос, бренчание гитары, шумы магнитофонной пленки. Так оно навсегда и осталось – геометрия, алгебра, физика и неизвестный, увенчанный славою бранной, удалец-молодец или горе-провидец.

Песни пошли впрок: Глеб поступил, куда хотел. Уже в Университете, на втором курсе ВМиК, он вдруг понял: любимая песня с той старой кассеты не имеет никакого отношения к политике и антисоветчине. Бывший зек, четвертого и двадцать третьего числа заедающий коньячок ананасом, глядя на облака, плывущие в Абакан, ничем не отличался от него, Глеба: он всего лишь понимал – прошлое недоступно, сколько ни празднуй свою над ним победу.

С тех пор, поднимая глаза к небу, Глеб иногда видел, как Галичевские облака плывут в милый край его школьного детства, туда, где живы Чак и Емеля, где молода Оксана, где все они не знают, что их ждет.

В исписанном граффити Осином лифте Глеб думал, что за последнее время ни разу ни попадал в нормальное жилье. Хрустальный – смесь офиса и коммуналки, Беновы роскошные хоромы в самом деле превратились в коммуналку, а у Луганова – сквот. Глеб не удивился бы, если б выяснилось, что Ося живет в коммуне или еще в какой временной автономной зоне.

Между тем Осина "двушка" была самой обычной квартирой, похожей на ту, где прошло детство Глеба. Все стены большой комнаты занимали полки с книгами на английском и русском и стеллажи с кассетами. На полу, среди разбросанных игрушек, сидел трехлетний малыш. Галя, Осина жена, что-то готовила на кухне. Только музыка сменилась, да картинки на стенах: вместо Хемингуэя – Летов, вместо открыток с видами Парижа – распечатанный на принтере плакат: "Большой Брат все еще видит тебя".

– Я тоже люблю Оруэлла, – сказал Глеб.

– Культовый автор для хакеров, – ответил Ося. – Он был коммунист, ты в курсе?

– Хакеры – это кто вирусы пишет? – спросил Глеб.

– Хакеры – это очень хорошие программисты, – сказал Ося. – Иногда ломают защиты чужих программ, потому что information wants to be free. А вот вирусы, – он махнул рукой, – пишут те же, кто пишет антивирусные программы. Это как с наркотиками: менты их продают и сами же с ними борются. Собирают, так сказать, двойной урожай.

Галя оказалась невысокой худощавой женщиной, с подвижным, остроносым лицом. Годовалая девочка не слезала у нее с рук и громко кричала, словно подпевая магнитофону. Глеб с трудом разобрал слова – непрерывный суицид для меня – и подумал, что не стал бы ставить своим детям таких песен. Во всяком случае – в младенчестве. Мелькнула мысль о Чаке, но Глеб ее прогнал.

На обоях черным фломастером нарисована большая буква А в круге, а рядом с ней прикреплены разные значки – со свастикой, с буквой А, с перевернутой пятиконечной звездой (тоже в круге), с Летовым и еще куча других, которых Глеб не запомнил.

– Что это? – спросил он.

– Анархия, – ответил Ося. – Мы хотели сделать такую композицию, по принципу дополнительности, со свастикой. Типа "все, что не анархия – то фашизм". Никак не можем придумать, как изобразить.

– Послушай, – спросил Глеб, пытаясь вспомнить, где уже слышал эту фразу, – я все хотел спросить. Ты же еврей, а вот у тебя свастика, сам говоришь, фашизм… как это все сочетается?

– А что? – сказал Ося. – Нормально сочетается. Нужно просто подходить ко всему с точки зрения геополитики. Евразийские силы можно найти и внутри иудаизма, и внутри нацизма. Вот, скажем, Эвола. Его же нельзя путать с Геббельсом или даже с Хаусхоффером.

Глеб рефлекторно кивнул. Правда, имя Хаусхоффер показалось ему смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда.

– Как бы мы ни относились к нацизму, – продолжал Ося, почесывая взлохмаченную бороду, – тоталитаризм остается важной альтернативой всеобщей либерализации. А мы должны поддерживать все, что ей препятствует: нацизм, сатанизм, педофилию, анархизм. Скинов, левых экстремистов, исламских фундаменталистов, неоконсерваторов – всех. Потому что иначе весь мир окажется одной сплошной Америкой.

– А чем плохо быть Америкой?

– Посмотри на него, – сказала Галя. – Похоже, он настоящий либерал.

– В каком смысле? – спросил Глеб.

– Ну, права человека, – сказал Ося. – Сергей Ковалев, Алла Гербер.

– Ну да, – смутился Глеб. – Права человека, да.

Пожалуй, последние пять лет он о правах человека не задумывался. Но когда-то – да, это было серьезно. Сейчас он удивился, что Ося знает имя одного из участников "Хроники текущих событий" – а Глебу казалось, о диссидентах все забыли.