— Забыл спросить: Сазонов у тебя вчера появлялся?

— Да, я отпечатала ему запрос в компанию сотовой связи. Проверяешь коллегу?

— Вечером он у нас так и не появился.

— Думаешь, от телефона может быть толк?

— Сомневаюсь. Есть, конечно, шанс, что чеченец трепался по трубке Мартыновой, и тогда удастся вычислить, где он обитает.

— А что, дома он не проживает?

— Прописка, скорее всего, фиктивная.

— Не верю я в эту версию.

— Мы тоже. Только Шурику об этом не говори. Он постоянно обижается, что ему поручают всякую лажу, а к настоящим делам на пушечный выстрел не подпускают.

— Хорошо. — Тростинкина открыла дверь, поставила ногу в остроносом сапожке на заснеженный тротуар. — Я тебя люблю.

Вот те раз!

Не дожидаясь ответа, она вышла из «ауди». Пошла к подъезду, не оборачиваясь. Болтающаяся на плече сумка придавала девушке независимый вид.

Догнать? Попросить не говорить больше глупостей? Признаться в ответных чувствах, успокаивая себя тем, что маленькая ложь иногда может послужить благому делу?

Волгин остался в машине.

По радио транслировали «Мадам Брошкину» Пугачёвой. Он никогда не любил эту песню, а сейчас она показалась просто издевательской.

На «сходняк» он всё-таки опоздал. Всего на полторы минуты, но опоздал, несмотря на то, что доехал быстро и должен был по всем прогнозам успеть. Не удивился. Приходилось замечать: когда неделя начиналась с задержки, то и на все последующие совещания, вплоть до пятничного, явиться вовремя не удавалось.

Катышев так и сказал:

— Волгин! Это у тебя становится системой.

— Сегодня останусь ночевать в кабинете.

— Лучше попросись в камеру. Там, конечно, сквозняки и жёсткие нары, но цирик не позволит проспать. Ладно, не отвлекаемся!

Катышев продолжил чтение сводки о происшествиях за минувшие сутки. Можно сказать, они выдались спокойными. В районе было совершено пять краж из квартир, угон автомашины, два уличных грабежа и хулиганство, отличающееся особым цинизмом: неизвестный преступник поколотил пьяного помощника депутата Госдумы. Поколотил не сильно, но обидно и сумел убежать, несмотря на то, что его преследовал по пятам участковый инспектор.

— На этот случай надо обратить особое внимание. — Катышев оранжевым маркером выделил последнюю информацию и отложил, телетайпную ленту. — Если не раскроем — три шкуры спустят. Ночью уже начался шум. Такие генералы приезжали! Требовали, чтобы я бросил все лучшие силы.

— Бросил или кинул?

— Если я не брошу, то нас так кинут, что останемся без штанов и без премий на весь будущий год. Вопросов нет? Все свободны. Ты, Волгин, останься.

Дождавшись, когда другие сотрудники покинули кабинет, Сергей пересел поближе к столу начальника.

— Подвижки в деле есть?

— Нет. Может быть, сегодня удастся переговорить с Викторией.

— Не стоит рассчитывать на её показания. Если бы всё случилось из-за акуловской сестры, её бы не оставили в живых. Кстати, её квартиру обыскали?

— Да, Андрей вчера оформил.

— Пусто?

— Ничего для нас интересного.

— Передай Андрею, чтобы он поменьше свою фамилию в протоколах писал. Сам знаешь, как адвокаты к этому отнесутся.

— Мы с ним уже говорили. В официальных документах он не фигурирует. Протокол обыска составлен от имени участкового.

— Хорошо… Что думаете делать дальше?

— Не сегодня-завтра могут отпустить Михаила.

— Быстро! Когда у него «сотка» кончается?

— Завтра вечером. Но Воробьёв необязательно станет этого дожидаться. Василич! С «ногами» как-нибудь можно определиться? Нам бы дня два-три за ним посмотреть, чтобы окончательно разобраться.

— Раньше об этом подумать нельзя было? Ладно, я позвоню своим знакомым в главк, попробую договориться. Не вам же слежкой заниматься… Разве что Сазонова отрядить?

— Мишаню хватит кондратий, когда он заметит, что Шурик таскается за ним с утра до ночи. Подумает, мы новую провокацию замышляем.

— Слышь, Волгин, ты такими обвинениями не бросайся. А за укроп я с тобой позже поговорю, когда вся эта катавасия кончится. Ещё есть проблемы?

— С остальным сами справимся..

— Работайте…

Волгин подошёл к своему кабинету и протянул руку к двери, но открыть её не успел. Она распахнулась от сильного удара изнутри, больно шлёпнув Сергея по распрямлённым пальцам. В коридор выскочил Сазонов. Лица его Волгин не видел, но шея Шурика была пунцовой. Не оглядываясь, он почти бегом добрался до лестницы и начал спускаться, скользя по ступеням и бормоча себе что-то под нос.

Акулов разговаривал по телефону, положив перед собой лист бумаги, на котором перьевой ручкой чертил геометрические фигуры. Волгин и прежде замечал за напарником такую привычку, свидетельствующую о том, что он сильно взволнован.