Главное — чтобы никто не сообщил ей «приятную новость» о Бравине.

По крайней мере, пока она не придет в себя.

Он уже давно ловил себя на мысли, что собственный труд ему неинтересен.

Когда творчество продается, оно перестает быть наслаждением, подумал он и невесело усмехнулся.

А что делать? Где найти выход?

Дима рассмеялся и встал. Потянувшись, он посмотрел на экран. Там улыбалась пухлогубая красотка. И почему-то Диме она совсем не нравилась. Он даже подумал, что никогда не купил бы рекламируемые косметические средства, будь он женщиной. Его бы оскорбило такое видение женской красоты. Почему-то он подумал, что лицо той девушки, которую он сегодня случайно увидел, мельком, было бы более кстати…

Может быть, она не такая красавица, на взгляд «новых глашатаев красоты», усмехнулся он. Но — эта беззащитность, эта тихая улыбка… Бог мой, скоро их совсем не станет! Все женщины будут подражать образу Вампиреллы. И он, Дима Воронов, приложит свою руку к созданию нового «имиджа».

Как просто — надо заменить одно слово другим, и смысл бытия тускнеет…

Имидж — образ. Образ — имидж…

Одно слово — требовательное, насыщаемое душой, а второе…

Жалкая тряпочка-бикини, наполняемая только общим выражением лица.

Он открыл бар, достал бутылку «Шардонне», плеснул в стакан вина. Снова усмехнулся.

«Шардонне» в граненом стакане».

По радио снова говорили о заложниках и террористах. О страхе, боли, ненависти, — о том, что испокон веков называется емко и страшно — «зло» или «зло под солнцем», а потом снова включили рекламу — сразу, после рассказа о детях-заложниках. И кто-то по радио беспечно вопросил: «Маня, ты куда?», а Маня эта в сотый раз отправилась покупать шкаф-купе, и Дима уже не мог вспомнить, про что пелось в этой песенке раньше. И куда Маня ходила раньше, когда еще не было этих шкафов.

Эта рекламная песенка и Димины мысли были такими неуместными и отвратительными, именно сейчас, когда там, где-то далеко, несколько сотен детей были в руках упырей с человеческими лицами, этого «зла под солнцем». И Дима подумал, что «зло» плодится и размножается именно потому, что из этого мира неслышными шагами уходит красота. А вместо нее — этой вечной, тонкой красоты — рождаются гомункулусы, денатурированные красотки, и чем дальше удаляется оскорбленная этой заменой красота, тем меньше у мира шансов спастись…

И он, Дима, помогает плодить этот отвратительный денатурат.

Это ведь его творение, глупая красотка, которая плевала на все несчастья мира, заботясь только о состоянии своих зубов.

Ее ничто не волновало, кроме денег и страсти.

И она была похожа на…

Вино приобрело отвратительный вкус. Стало кислым.

Он поморщился и отставил стакан дальше.

«Зачем она мне? Я ее не люблю…»

Красотка улыбалась с экрана монитора.

Теперь ее улыбка казалась ему зловещей.

«Если ты меня бросишь, — вспомнил он, — я не буду жить… Но и ты тоже не будешь!»

Этот разговор, который тогда казался ему глупой и неуместной шуткой, теперь вдруг обрел смысл.

«Я не буду жить. Потому что — мне будет незачем…»

Тогда, полгода назад, он был слишком легкомысленным, чтобы поверить в серьезность ее слов.

Теперь он начинал в них верить. И начинал бояться…

Ей и в самом деле жить было — незачем…

Он усмехнулся. Заставил красотку исчезнуть, одним легким прикосновением пальцев к клавиатуре.

— А вот ее я не мог бы нарисовать тут, — пробормотал он. — Ее можно только легкой акварелью и тонкой кистью… На мольберте. Она — живая…

Но воспоминания уже овладели его сознанием. Он не мог отрешиться от них — слишком живыми они были, осязаемыми, и эти голоса из прошлого, и тихий смех…

Это была самая обычная «тусовка творческих единиц», как он это про себя называл. Группа помпезного народа, обремененного комплексом неполноценности с сопутствующей манией величия…

Дима там терпеть не мог находиться. Ему казалось, что он — только новая бабочка в чьей-то коллекции.

Но, как ему объяснила тогда его однокурсница Людка Крайнева, притащившая его сюда, «без этой тусни ты никуда не пробьешься — погаснешь в своем журнальчике, даже не успев разгореться толком».

Он скучал, рассматривая людей, знаменитых и не очень и совсем незнаменитых — с одинаковыми неуверенными улыбками на лице, с чересчур громкими восклицаниями и чересчур тесными объятиями…

Они перечисляли друг другу свои «удачи» так навязчиво, что у Димы появилось стойкое убеждение — они страшно боятся, что их посчитают неудачниками.