Шрифт:
А потом услышал ее голос.
— Алло…
Голос был напряженный, он понял, она кого-то боится. И даже подумал, что она боится его. Точно так же, как и он. Это вечный парадокс, усмехнулся про себя невесело, про него еще Александр Степанович Грин писал — все мы жаждем чуда, но — когда оно перед нами, на обломках серого дня, засияет, готовы спрятаться… Вот и держимся за серость дня, за наше вечное несчастье…
— Алло, я вас слушаю, — повторила она.
— Это Андрей, — сказал он тихо.
Голос прозвучал глухо, и — как будто он признавал себя виноватым в чем-то, и — боялся…
— Андрей? — переспросила она.
«Ну да… Она ведь не обязана меня запомнить…»
— Вы помогли мне сегодня. Мишку помните?
— Да, конечно, помню. — Ее голос зазвучал по-другому. Она обрадовалась. И ее радость передалась ему, и стало так легко, что он улыбнулся.
— Спасибо вам, — сказал он. — Анька заснула счастливая и наделила эту Мишку человеческими чертами…
— Дети всегда такие, — рассмеялась она. — У моей подружки сын даже своей кровати говорит «спокойной ночи» и «доброе утро»…
Она что-то рассказывала ему еще про сынишку своей подруги, а он стоял и улыбался, слушая ее голос. Она неправильно произносила некоторые слова — а ему и это нравилось, вот ведь какая странность.
— Как хорошо, что вы позвонили…
Он замер, пытаясь унять дыхание, ставшее отрывистым, похожим на дыхание Волка, когда тот волновался. «Как хорошо, что вы позвонили», — повторил про себя.
Он был готов слушать ее вечность, растворяясь в звуках се голоса, и больше всего ему хотелось быть ей нужным.
Именно ей. Именно — нужным. Необходимым как воздух. И оттого что это — невозможно, хотелось этого еще сильнее. Напротив телефона было зеркало — Лора старалась сделать так, чтобы эти зеркала были повсюду. А он ненавидел их. И сейчас это зеркало, безмолвный Лорин союзник, ее агент, усмехалось ему в лицо — с помощью его собственного отражения. Взгляни на себя, ты стар, ты обрюзг, ты выглядишь отвратительно… Неужели ты надеешься стать необходимым этой юной девочке, именно ты — а не твои чертовы деньги, не твое положение?
Стало больно дышать. Ему хотелось положить трубку. Ничего не объясняя. Просто — положить трубку. Вернуться в строго ограниченный собственный круг бытия.
Но он, собрав последние силы к сопротивлению, сказал:
— Я хотел завтра пригласить вас куда-нибудь…
Она молчала.
— Я не настаиваю, — сказал он. — Я понимаю, что… — «Выгляжу смешно», — чуть не добавил он, но вовремя спохватился: — У вас могут быть другие планы…
— Нет, у меня нет планов никаких, — сказала она. — Я с удовольствием. Я… Просто я растерялась. Немножко…
И он понял — она говорит правду. Он назначил ей встречу, и она ойкнула — «там же дорого», а он рассмеялся. И когда уже повесил трубку, поймал себя на том, что ему хочется смеяться еще, и почему-то появилась незамысловатая песенка, внутри, неизвестно откуда…
«Я же своей рукою сердце твое прикрою, можешь лететь и не бояться больше ничего…»
Шерри положила трубку. Она улыбалась и — сама не могла понять чему. Она шла к телефону, уверенная, что это Бра-вин. И ей было… Нет, не хорошо. Ей было по-другому. Она прикусила губу, нахмурилась, пытаясь определить свое состояние. Ей было торжествующе… Вот как.
Хорошо ей сейчас.
А тогда — ей казалось, что ей хорошо, но…
Какая разница, махнула она рукой и рассмеялась снова. Можно называть то, что она испытывала сейчас, разными словами. Главное — что она испытывала…
А потом она посмотрела в зеркало. Ну да. Фингал. И этот ночной клуб, весь из себя элитарный, куда ее только что пригласили…
Она, как ни крути, больше подходит Бравину. С его, бравинской, отметиной. Его же, бравинского, превосходства. Он ее пометил, как корову. Тавро поставил… Что Шерри принадлежит ему. И никому больше принадлежать не будет.
Шерри стало обидно. Сначала она подумала заплакать, а потом разозлилась. И топнула ногой.
— Да плевала я на этот фингал, — пробормотала она. — И на этого придурка. Я замажу эту гадость. Или надену черные очки. Я же видела — эта богема вечно ходит в черных очках, даже ночью… У них такой стиль…
Она стала на цыпочки и подняла руки. Как в детстве — чтобы почувствовать себя принцессой, она всегда делала это движение… Принцессы, которых она видела, были в балетах, а они всегда делали именно так… И с детства это движение ей помогало. В самые трудные моменты, когда реальность пыталась уверить ее, что Шерри никакая не принцесса, она поднимала плечики, потом руки и, встав на носочки, вздергивала подбородок. Реальность всегда была вынуждена отступить. И сейчас Шерри победила.