А Лора стала их собирать и порезалась об один.

— Господи, — прошептала она, опускаясь на пол и прижимая палец с капелькой крови к губам. — Господи, за что?

Она плакала и задавала этот вопрос снова, а перед ее глазами все так же торчал этот крест, как будто судьба Лоры уже была решена и ничто не могло уже ее изменить.

Тем более такая глупая выходка, как эта…

Она взяла себя в руки. Не сразу, потому что, когда умывалась, она еще всхлипывала, а глаза стали похожи на щелки, и Лоре пришлось долго держать тампоны с ледяной водой на веках — а иначе завтра она не сможет справиться с этой напастью, с этими уродливыми веками. Ах, как же она позволила себе так расслабиться! Она не должна никогда так забываться больше! Ни-ког-да!

И тем не менее — она не могла успокоиться, и ей все еще хотелось забиться в угол, и там плакать, наплевав и на эти мешки под глазами, и на сами глаза, и на то, что сейчас она была похожа на пьяную китаезу, и на то, что у нее дико щипало в глазах от туши и слез, ей хотелось плакать, да! Как будто это было счастьем!

— Нет, я не должна.

Наконец она победила саму себя. Она почти совершенно успокоилась. Вспомнила, как мать когда-то советовала ей в такие мгновения выпить теплой воды с разведенным там сахаром.

Она вернулась на кухню. Вода в чайнике была еще теплой. Лора развела в теплой воде две ложки сахара, выпила залпом.

Теперь она совершенно успокоилась.

Лора даже улыбнулась. Какой крест, подумала она. Он никуда не денется. Она не отдаст ему Аньку, и он навечно будет прикован к ней. Потому что он не сможет бросить Аньку. Лору — да, сможет. Но не своего ребенка, свою копию.

Она подмела в кухне, убирая эти следы своего безумия, эти осколочки. И ей стало легко. Выбросив все в мусорное ведро, она выпрямилась и дерзко прошептала, глядя в ночное небо:

— Вот и весь ваш крест…

Потом она тихо, стараясь не шуметь, открыла дверь в спальню.

Он спал.

Она обрадовалась тому, что он спит. Даже если он притворяется спящим, это все равно гарантия того, что продолжения разговора не будет.

Но его дыхание было ровным, он действительно спал, и…

Да, когда она присмотрелась, ей стало снова не по себе. Ей захотелось разбудить его, грубо встряхнув за плечо, отхлестать по щекам за это его выражение лица.

Он улыбался во сне.

Он так счастливо улыбался, что Лоре снова вспомнился почему-то этот крест на дне разбитой чашки и стало нестерпимо больно и страшно от этой его улыбки.

Потому что он уже очень давно вообще так не улыбался.

Даже во сне…

Как будто он видел что-то недоступное ее пониманию. А в ней живет несчастье, черт побери, оно в ней всегда жило… Она слышала, что несчастье заразительно, она им заразилась в свое время — так почему же она не может заразить им сама? Она особенно остро чувствует его, сейчас, именно сейчас, рядом с Андреем, который вот так улыбается во сне. И ее несчастье, ее болезнь, ее врожденный порок сильнее душит ее, пытаясь лишить рассудка.

По щекам Лоры снова ползли слезы, как дождевые червяки, как… Она так ненавидела себя за проявленную уже второй раз слабость! «Я сильная, — напоминала она себе, — я сильная. Я должна быть сильной, иначе меня раздавят. Вот этот человек и все, кто рядом с ним и со мной, они только и ждут момента моей слабости, чтобы лишить меня воли, превратить меня в подобие себя».

— Я сильная Лора, — едва слышно прошептала она, стараясь не смотреть в его сторону. Его улыбка сияла в темноте, не давая ей покоя.

Она долго лежала в темноте и не могла расслабиться и заснуть, пока он не вздохнул во сне о чем-то своем и не перевернулся на другой бок. Только тогда, когда она интуитивно угадала, что он уже не улыбается, она вздохнула с облегчением, и — сон пришел к ней…

Когда за Димой закрылась дверь, Тоня повернулась к Шерри.

— Ну, — сказала она. — Рассказывай. Я весь вечер была как на иголках…

Почему? — скорчила Шерри удивленную рожицу. — Тонь, уже три часа… Завтра на работу. Я же тебя не спрашиваю, что за отношения связывают тебя с этим милым парнем… Кстати, он правда милый.

Она чмокнула Тоню в щеку и исчезла в ванной. Оттуда доносился плеск воды и тихое пение.

Тоня толкнула дверь. Она, как и ожидалось, была закрыта на задвижку.

— Шурка, открой!

— И никакого нрава на интимное времяпровождение, — вздохнула Шерри, открывая дверь.

Она чистила зубы, поэтому получилось у нее — «и ниаоо аа а…», но Тоня поняла.

— Никакого, — мрачно кивнула она. — Колись. Отчего ты так возрадовалась?

Шерри засмеялась:

— Тебе не нравится, когда я источаю флюиды несчастья. Тебе не нравится, когда я смеюсь и радуюсь. Ты непостоянна в желаниях.