А эта — была обычная. Такая же, как у Тони в квартире.

Даже старая. Местами торчали клочья ваты из порванной обивки, как будто ее царапали кошки. Или крысы. Или… эти, которые прятались по углам.

Волк прошептал ей:

— Теперь все зависит от тебя. Откроешь ее? Или вернешься?

Она бы вернулась, но только вместе с Волком.

— А ты? — спросила она. — Ты — вернешься?

— Может быть, когда-нибудь, — уклончиво ответил он. Ее не устраивало «когда-нибудь». И она покачала головой.

— Нет, я тогда тоже… когда-нибудь…

— Люди не возвращаются, если они не образы, — сказал Волк. — Пойми, я не настоящий.

— Ты настоящий, — сказала Шерри. — Это Бравин не настоящий. И такие, как он. Они просто мухи какие-то… А ты — настоящий.

И, подумав, добавила:

— Если ты не настоящий, то и я буду… образом.

Она совсем близко подошла к двери. Протянула руку.

— А Андрей? — почти крикнул Волк.

Рука замерла, только слегка прикоснувшись к двери. Она словно увидела перед собой Андрея — на темной улице, одного, всматривающегося в темноту, и еще она увидела, как со всех сторон обступают его серые тени, те самые, и если ее, Шерри, не будет рядом с ним, они его победят.

У них есть такое страшное оружие, самое страшное — одиночество.

Она обернулась.

Волк смотрел на нее, ожидая ответа.

В глазах у Волка жила боль неминуемой разлуки, но он был сильным. Она посмотрела туда, в сторону двери, и спросила: что мне делать?

Вернуться?

И тут же поняла, что она сама должна это сейчас решить.

Шерри подошла к Волку, села рядом с ним, обняла его за шею и спрятала лицо в белоснежной шерсти.

— Я не смогу без тебя, — прошептала она.

— Он тоже без тебя не сможет, — ответил он.

— Почему ты не хочешь вернуться туда со мной?

— Потому что мое время там вышло, — усмехнулся Волк. — И… не будь эгоисткой. Думаешь, мне легко в вашем душном и глупом мире? Я хочу быть свободным…

Она знала, что ей не следует ему верить, но — еще она знала, что, если она ему сейчас не поверит, там, внизу, в мире что-то будет не так. Эти серые, похожие на медуз, победят. И пускай они победят одного человека, но — ведь именно этот человек ей дорог!

Она обняла Волка еще сильнее и заплакала.

— Я… не хочу без тебя, — снова повторила она.

Он вздохнул И устало согласился:

— Хорошо, пойдем к двери. В конце концов, что нам какой-то один человек перед безграничной свободой и светом?

Шерри постаралась не думать о его словах. И кивнула, поднимаясь.

И в этот момент где-то далеко отчаянно заплакал ребенок.

— Что это? — остановилась она. Ты о чем? — спросил Волк.

— Слышишь? Ребенок плачет… Так горько, точно он… умирает сейчас.

— Ну и умирает, — откликнулся Волк. — Что нам какой-то один человек перед безграничной свободой и светом?

Шерри остановилась:

— Постой, он что, из-за моего решения…

— А ты как хотела? Конечно, все ведь взаимосвязано, просто люди этого не видят… У Бога нет ничего лишнего и случайного… Тем более — это ведь твой ребенок.

— Подожди, — остановила она его. — Как мой? Плачет — мой ребенок?

— Нет, твой умирает тихо. А плачет один еще не родившийся мальчик. Там, на земле. Наверное, он тоже умрет. Потому что ему незачем рождаться. Если на этом свете не будет твоей дочери — зачем ему жить?

Шерри замерла. Она смотрела на Волка и уже хотела ему сказать, что он сейчас рассказывает ей сказки и ничего нет, просто…

Но ребенок захлебывался в плаче. И Шерри стало так его жалко, потому что — если в темноте одиночества взрослый человек — это страшно, ну а совсем крошечное дитя? И она, Шерри, будет в этом виновата?

Она обернулась снова.

— Я…

Она уже хотела снова повторить: «не смогу без тебя», но Волк усмехнулся. И она сказала то, что он от нее ждал:

— Я… остаюсь.

И, поняв, что уже никогда больше его не увидит, никогда на свете, никогда — во времени, бросилась к нему снова, обняла, прижала к себе белую волчью морду и заплакала, выпуская вместе со слезами всю боль неизбежной разлуки.

— Иди же, — сказал он. — И… не оборачивайся…

Она кивнула, вытирая тыльной стороной руки слезы. И пошла прочь.

И только когда ее фигурка растаяла в темноте совсем, Волк завыл, прощаясь с ней, и с любовью своей, и с жизнью…

Лиза смертельно устала. И совсем не от физических усилий. Она устала от безнадежности.