Так ему казалось совсем не потому, что он разочаровался в бое быков. Вовсе нет. Каждый раз, выходя на арену, он испытывал такой душевный подъем, что был готов сражаться с быком голыми руками. Но все же чего-то не хватало для того, чтобы поверить: все это происходит с ним, все это по-настоящему. Он не мог видеть. Стремительно набегающий торо, застывшие в напряженном ожидании развязки лица зрителей, песок арены, счастливые глаза Вероники, когда он убивал посвященного ей быка, — все это он должен был себе лишь представлять. Это были звуки и запахи, которые он вынужден был истолковывать, чтобы создать в уме картину происходящего.

А как можно чувствовать себя знаменитым, если тебя окружает тьма? Все равно прежде всего ощущаешь себя слепцом.

Каждый раз, когда он, разгоряченный после боя, возвращался в свой фургон и снимал промокшую от пота рубаху, ему хотелось плакать. Он был очень близок к тому, чтобы стать величайшим матадором, и бесконечно далек от того, чтобы чувствовать себя счастливым. И с каждой новой победой счастье удалялось еще на один шаг.

Временами он чувствовал себя человеком, скользящим по склону ледника прямо в пропасть. Зацепиться не за что, он беспомощно скребет ногтями твердый холодный лед, но постепенно сползает все ближе и ближе к краю бездны. Иногда это ему даже снилось. Он просыпался с криком, застрявшим в горле, и бешено колотящимся сердцем.

И рядом не было никого, кто смог бы найти нужные слова, чтобы его поддержать. Не было никого, кто бросил бы ему веревку, за которую Рафи мог бы ухватиться и избежать падения.

Поначалу таким человеком пыталась стать Вероника. Но все ее попытки как-то сблизиться с Рафи и помочь ему, хотя бы как друг — Другу, натыкались на стену, которую юноша выстроил, отгородившись от внешнего мира. Он знал, что его боль и отчаяние сможет понять только тот, кто пережил подобное. Остальные, по его мнению, лишь выражали так или иначе свое сочувствие и жалость. А уж этого он никак не хотел.

В конце концов Вероника, к своему огорчению, была вынуждена отступиться. Тогда Рафи вздохнул с облегчением. Он остался один в своем мирке. В крошечном мирке, где царила вечная ночь. И для него это было меньшим из зол.

В этом мирке Рафи и прожил без малого год. Выходя из него только для того, чтобы убить очередного быка.

И вот теперь цирк держал путь в сторону столицы. Хозяин решил, что нужно ковать железо, пока оно горячо. Он хотел сорвать банк. А для этого Рафи должен был стать звездой не только в провинции, но и в самом большом и шумном городе страны.

— Сейчас или никогда, Рафи, — сказал он несколько дней назад, после очередного более чем успешного выступления матадора. — Ты в прекрасной форме. Слухи о тебе разнеслись по всей стране. Пора делать следующий шаг. Иначе ты так и останешься провинциальным тореро. Одним из тех, кто полжизни проводит в дороге, пытаясь заработать себе на кукурузную лепешку, а вторую половину — в кровати, медленно умирая от старых ран. Ты согласен?

— Мне все равно, — честно ответил тогда Рафи. — Если ты хочешь, чтобы я убил быка в столице — я сделаю это.

— Ну-ну, выше голову. Нельзя говорить о своем величайшем шансе — «Мне все равно». Если у тебя получится влюбить в себя столичную публику, можешь быть уверен, что больше тебе не придется заботиться о куске хлеба. Поверь мне, сотни матадоров могут только мечтать об этом, но их никто даже близко не подпустит к главной арене.

— Знаешь, разница между тьмой в деревне и тьмой в столице невелика. Да и быки одинаковы везде. Так что мне действительно все равно. Лучше бы я видел убитого мной быка в самой глухой деревне, чем ни черта не видеть в столице.

— Эх, — вздохнул хозяин, — поверь мне, ты здорово ошибаешься. Верни тебе сейчас господь зрение и отправь в глушь убивать никуда не годных быков, через дюжину дней ты начнешь жалеть о том, что так далек от столицы… А еще через месяц начнешь подумывать, что совершил не такую уж удачную сделку…

— Что ты в этом понимаешь? — устало спросил Рафи.

Он только с хозяином мог спокойно говорить о своей слепоте. Но всякий раз их разговор упирался в вопрос: «Что ты в этом понимаешь?». Рафи даже не допускал мысли, что в словах хозяина может быть какой-то здравый смысл. То есть здравый смысл, конечно, был… Но то был здравый смысл человека зрячего, которому не дано понять, что происходит в душе слепца. Вопрос «Что ты в этом понимаешь?» — был сигналом к окончанию спора. Последний аргумент Рафи. Аргумент, который хозяин до сих пор воспринимал как окончательный и безусловный. Но в тот раз получилось иначе— Хозяин не замолчал и не ушел к себе, как бывало раньше. Он сказал:

— В желаниях слепого я не понимаю ничего, Рафи. Но я кое-что понимаю в человеческой натуре. За то время, что я владею цирком, мне пришлось посмотреть на людей. На самых разных людей. Я знал богачей и бедняков, глупцов и мудрецов, убийц и праведников, прелюбодеев и верных семьянинов… Порой они были настолько разными, что казалось, будто это существа с разных уголков вселенной. Но всех объединяло одно. Знаешь, что, Рафи?

Матадор покачал головой.

— Они все считали, что, сложись их жизнь немного иначе, они были бы счастливее. Для полного счастья каждому из них чего-то не хватало. Иногда самой малости. Иногда от счастья их отделяла целая пропасть. Но каждый из них мечтал что-то изменить в своей жизни. «Вот тогда я был бы по-настоящему счастлив», — говорили они. Но даже если они получали то, что хотели, счастье оставалось где-то впереди. Этот как мираж в пустыне. Перед тобой озеро с прохладной чистой водой, но ты никогда не сможешь к нему приблизиться, как бы быстро ни бежал. Куда проще хлебнуть невкусной воды из фляжки… Понимаешь, о чем я?